Жозеф улыбнулся:
— На самом деле, если мы в силах оказывать на Северную Италию огромное влияние, то военная оккупация — наихудший из способов.
Он ещё до того, как Наполеон взял Алессандрию, привёл в порядок приёмы, какими пользовались в двадцать первом веке западные державы, и теперь, под устремлёнными на него ожидающими и сомневающимися взглядами Талейрана и Сегюра, неторопливо повёл рассказ:
— Мы станем действовать по двум направлениям — экономика и пропаганда.
— Начнём с экономического.
— К примеру, если мы желаем усилить свой контроль над Миланом, то можем для начала предоставить ему крупный заём…
Оба руководителя финансового ведомства невольно поморщились.
Искони завоеватели беззастенчиво выкачивали деньги из захваченных земель; впервые им доводилось слышать, чтобы завоёванным краям, наоборот, давали ссуды.
Сегюр осторожно спросил:
— Ваше Высочество, вы имеете в виду — навязать им заём под совершенно грабительский процент?
Если ставка превышала тридцать пять процентов годовых и заём был обеспечен натуральным залогом, такое и впрямь могло обернуться недурной сделкой.
Жозеф покачал головой:
— Нет-нет. Чересчур высокий процент вызовет лишь противодействие. Три процента будет, я думаю, в самый раз.
— Три процента?! Но… как же так?! — вырвалось у Сегюра. Ведь сам Французский резервный банк привлекал вклады под больший процент! Раздавать ссуды под столь низкую ставку означало терпеть чистый убыток на каждом франке.
Жозеф усмехнулся:
— По совести, я хотел сделать заём и вовсе беспроцентным, но подобный шаг насторожил бы всех вокруг, оттого и остановился на трёх.
— Однако…
Жозеф призвал его к спокойствию и пояснил:
— Столь низким процентом мы приохотим государства Северной Италии самих домогаться наших ссуд и выставим это как знак особого благоволения Франции, что побудит их охотнее склоняться на нашу сторону.
— А все эти займы будут предоставляться исключительно в бумажных франках и не лягут чрезмерным грузом на нашу казну.
— Получившие ссуду державы смогут тратить эти деньги только на покупку товаров у нас либо в карибском бассейне. Это на деле превратит их в рынки сбыта наших изделий.
Жозеф выдержал паузу и с нажимом продолжил:
— Вместе с тем займы будут обставлены рядом условий.
— Первое: принявшая ссуду страна обязана допустить хождение франковых ассигнаций у себя внутри или по меньшей мере позволить банкам свободно обменивать их на местную монету.
— Второе: полученные средства дозволяется вкладывать лишь в определённые нами отрасли, и в этих отраслях непременно должна присутствовать известная доля французского капитала.
— Третье: расходование ссуды будет проходить под нашим надзором.
Талейран и Сегюр были людьми весьма проницательными и скоро уловили суть; изумление в их глазах мало-помалу сменялось восхищением.
Стоит разместить такой заём — и Франция почти мгновенно обретает обширнейший рынок, да вдобавок под собственным контролем.
А при столь ничтожном проценте итальянские дворы наперегонки кинутся просить ссуды. К ним даже можно будет добавить кое-какие политические требования, и едва ли кто откажется.
Что же до условий, названных Его Высочеством, — исключая разве что допущение бумажных франков к обращению, — все они были обычными требованиями, какие сопровождали займы в ту эпоху.
Правда, всё это работало лишь в пределах французского военного преобладания; в иных краях от долгов можно было попросту отпереться.
Жозеф продолжал:
— Помимо ссуд, мы ещё и поможем североитальянским государствам наладить у себя промыслы.
На сей раз Талейран и Сегюр будто уже утратили способность удивляться и лишь переглянулись, ожидая дальнейших разъяснений.
— К примеру, в Милане есть кое-какие шёлкоткацкие и железоплавильные мастерские; мы вполне могли бы передать им ткацкую и плавильную оснастку, а то и продавать им паровые машины. — Жозеф тотчас присовокупил: — Разумеется, лишь для выделки простого полотна и первичной руды.
— Эти полуфабрикаты станут поступать во Францию для окончательной обработки — превращения в модную одежду и готовые металлические изделия — и уже затем продаваться обратно.
— А чтобы получить от нас промышленные знания, им сперва придётся принять наш Патентный закон. Затем — признать оценки, которые наши кредитные и отраслевые агентства дадут их производствам и их долговой благонадёжности.
В сущности, после того как Франция с помощью ссуд установит над этими малыми государствами финансовый контроль, Патентный закон и прочее станут уже не столь существенны.
Случится спор — достаточно прибегнуть к своим внутригосударственным правовым актам. Вздумает кто роптать — найдётся и финансовый рычаг, чтобы приструнить. Ну, а на самый крайний случай — неподалёку стоит французская армия.
Покарай Франция такую кругом неправую державку, соседи не только не вступятся, но ещё и примутся наперебой клеймить её в унисон с французами.
Талейран и Сегюр чувствовали, что поняли, но вместе с тем и не до конца, и беспрестанно кивали.
Жозеф пока и сам не мог растолковать им слишком глубоко; чтобы по-настоящему втолковать всё, потребовались бы, пожалуй, месяц-два занятий.
По сути, речь шла о той самой «вертикальной системе разделения труда», какая сложится в грядущих веках.
С помощью финансов, патентов, кредитных рейтингов и тому подобных инструментов подчинённая страна навечно приковывается к нижним звеньям производственной цепи.
Но это всё же куда лучше, нежели навсегда остаться лишь сырьевым придатком: даже на нижних переделах есть пусть крохотная, но прибыль.
А эта прибыль повышает покупательную способность таких стран, и они ещё исправнее несут службу французского рынка.
Одновременно их промышленность становится придатком французской: отними у них передовые французские технологии — и они мгновенно разорятся.
Тем самым они будут привязаны к Франции ещё прочнее.
С другой стороны, по умышленному расчёту Жозефа, развитие итальянских государств окажется однобоко склонённым в какую-то одну отрасль, в совершенный ущерб всем прочим.
Этому служило то самое условие займа, о котором он упомянул ранее: «ссуду дозволяется вкладывать лишь в определённые нами отрасли».
Даже если такая перекошенная промышленная модель и разовьётся, всё государство не сможет значительно нарастить совокупную мощь. Точь-в-точь как некая «Великая Вселенская Держава» из будущего: со стороны глядеть — вроде бы в нескольких областях сильна, а народнохозяйственный организм у неё чрезвычайно хрупок и никогда не сможет избавиться от зависимости от заокеанского гегемона.
Вдобавок в промышленном укладе этих итальянских государств с самого начала будет присутствовать французский капитал, так что Франция в любой миг сумеет оказать на них давление.
В конечном счёте всё это обернётся для Франции лишь «задним двором».
Дождавшись, пока Сегюр завершит записи, Жозеф продолжил:
— Экономические рычаги способны обеспечить «общность интересов» итальянских дворов с нашей державой. Но чтобы они по доброй воле шли за Францией, решающее значение имеет пропаганда.
— Более того, если пропаганда поставлена как следует, то не вздумай мы даже потребовать от них служения Франции — их собственный народ возмутится таким упущением.
У Талейрана от этих речей голова шла кругом, и он невольно выдохнул:
— Ваше Высочество, как же возможно, чтобы пропаганда возымела столь огромное действие?
Жозеф подал знак Эману сменить ему чай и, когда перед ним поставили свежую чашку, заговорил:
— Основа всего этого — отмена итальянскими государствами суровых цензурных ограничений на печать.
— По крайней мере, цензура должна быть снята для нашей прессы.
Талейран с некоторым беспокойством заметил:
— Ваше Высочество, для таких держав, как Генуя или Лукка, это, вероятно, не составит труда, но в Парме и Сардинии нам, скорее всего, окажут весьма сильное сопротивление.
(Конец главы)