Жозеф, однако, не стал спешить с выводами.
Королевство Обеих Сицилий вполне могло лишь принять угодливую позу, чтобы набить себе цену в глазах Австрии. Об истинной направленности его внешней политики можно будет судить лишь со временем, наблюдая за реальными поступками.
Впрочем, даже одно только словесное благоволение к Франции способствовало росту её влияния на италийском полуострове, и это следовало поощрить.
Талейран продолжал:
— Ваше Высочество, когда я покидал Италию, Парма уже заявила Австрии формальный дипломатический протест, требуя объяснений и возмещения ущерба за то, что корпус Аржанто без всякого дозволения вторгся на пармскую землю.
Жозеф едва не рассмеялся в голос.
Пармский великий герцог, оказывается, весьма ловок. Прежде, когда армии великих держав свободно ходили через его владения, он и пикнуть не смел, а теперь, едва переметнувшись к Франции, тут же устраивает Австрии такую каверзу.
Гм, выходит, и Парму можно хорошо приохотить.
Когда Талейран завершил доклад о своём итальянском вояже, Жозеф с улыбкой кивнул:
— Вы с превосходным дипломатическим чутьём блистательно исполнили миссию и укрепили государственные интересы. Это поистине достойно восхищения.
— Ах да, я просмотрел ваш отчёт о расходах; он не вызвал никаких вопросов. По возвращении в Париж вам достаточно будет просто представить его к оплате главному податному инспектору.
В глазах Талейрана немедленно блеснул радостный огонёк.
Под «отчётом о расходах» подразумевалась, разумеется, ведомость тех барышей, что он сумел извлечь из этой поездки в Италию.
При победном шествии французских войск итальянские дворы всячески обхаживали его как дипломатического посланца и подносили взятки одну щедрее другой.
Одной только наличности он за эту поездку получил свыше миллиона, не считая изрядного числа предметов искусства и недвижимости.
Согласно прежним обещаниям дофина, ему причиталось двести тридцать тысяч франков «комиссионных» — да, чистыми, за вычетом всех податей.
— Это лишь мой прямой долг, Ваше Высочество. Служить вам и Франции — величайшая честь всей моей жизни.
Талейран отвесил поклон и кивнул стоявшему подле графу Сегюру, помощнику министра иностранных дел.
Тот немедля извлёк бумагу и почтительно положил её перед Жозефом.
С выражением затаённого торжества на лице Талейран произнёс:
— Ваше Высочество, это план итальянской дипломатии, выработанный мною совместно с архиепископом Бриенном и герцогом де Брольи. Прошу вас взглянуть.
— О? План дипломатии?
С живым любопытством Жозеф раскрыл документ и увидел на первой же странице карту Италии, на которой многие части были помечены белым цветом.
Талейран принялся давать пояснения:
— Ваше Высочество, хотя наша держава и получила обширные земли в Ломбардии, эти края не связаны с нами прямыми дорогами, и управлять ими будет чрезвычайно затруднительно.
— К счастью, Генуя всё ещё под нашим контролем; мы без труда можем сменить состав её совета. Уже в будущем году совет объявит о присоединении Генуи к нашей стране.
— Затем следует добиться, чтобы Сардиния отказалась от Павии; так мы сумеем обрести в Северной Италии прочную государственную границу.
— Разумеется, Сардинии, возможно, потребуется некая компенсация. Мы предполагаем…
Тут только Жозеф понял, почему на итальянской карте зияли белые пятна: эти высокопоставленные мужи уже мысленно причислили данные области к французской территории.
Когда же он заметил, что белым помечены и Парма, и Павия, и даже добрая половина Папской области, то не сдержал смешка и перебил Талейрана:
— Минуту, прошу вас. Почему вы вообще решили, что нам надлежит расширяться в Северной Италии?
Талейран опешил и как о чём-то само собой разумеющемся ответил:
— Ваше Высочество, расширение пределов — вот самый быстрый и прямой путь к усилению государственной мощи. Италия нам, несомненно, нужна.
Жозеф кивнул:
— Хорошо. Давайте представим: наша страна занимает большую часть Северной Италии. Что последует затем?
Талейран снова опешил:
— Последует? А… прирост населения, повышение налоговых сборов, умножение источников рекрутов и числа гаваней…
С улыбкой Жозеф возразил:
— Вы ошибаетесь. Мы пожнём нескончаемые мятежи и ненависть итальянцев.
Он умолчал ещё об одном: о том, что в конечном счёте это поможет итальянцам завершить объединение.
Талейран беззаботно отозвался:
— Ваше Высочество, поначалу, вероятно, и возникнет недовольство, но стоит ввести войска — и с ним скоро будет покончено.
Жозеф про себя вздохнул. Именно эту экспансионистскую стратегию, придуманную вами вкупе с Наполеоном, и истощила когда-то силы Франции, а вы и теперь готовы стоять на том же.
Времена переменились.
Под действием просвещения по всей Европе началось пробуждение национального самосознания, и в Италии оно продвигалось особенно быстро. Итальянцы уже не могли полностью раствориться во французской среде.
Он поднял глаза на Талейрана:
— Как по-вашему, чего будет больше в этих краях: издержек на поддержание спокойствия или получаемой выгоды?
— Разумеется, выгоды, Ваше Высочество, — ответил Талейран, но тут же добавил: — Ах, быть может, первые годы потребуется держать там войска, и расходы будут выше, однако после подавления бунтов прибыль начнёт быстро расти.
Жозеф спросил:
— А что, если несколько лет спустя англичане или австрийцы зашлют лазутчиков и станут раздувать мятежи?
Талейран с полной уверенностью ответил:
— Мы непременно подавим все бунты. Итальянские армии донельзя слабы, а уж чернь — и подавно.
Жозеф покачал головой:
— Вы снова неправы. Нескончаемые мятежи куда труднее одолеть, чем регулярное войско.
В грядущих веках американцы играючи разбили афганских ополченцев, носивших шлёпанцы, но в последующие двадцать лет вбухали туда два и три десятых триллиона долларов и в итоге всё равно бесславно убрались восвояси.
Видя, что на лице Талейрана написано несогласие, Жозеф продолжил:
— Бунт, разожжённый всего за один франк, обходится усмирением по меньшей мере в десять тысяч.
— Вы могли бы, к примеру, справиться в Турине или Парме у какого-нибудь дворянина, желает ли он пребывать под иноземным владычеством.
Талейран поневоле умолк.
Можно было и не спрашивать: довольно было взглянуть на Милан. Австрия правила там почти целый век, однако итальянские восстания вспыхивали едва ли не каждый год. И это — без всякого подстрекательства извне.
Жозеф проникновенно произнёс:
— Даже если мы сумеем удержать Северную Италию десять, двадцать лет, что потом? Там непременно разразится война за независимость, которая втянет Францию в гибельную трясину.
— Быть может, нам стоит переосмыслить стратегию.
— Грядущий мир будет принадлежать уже не старой колониальной эпохе.
Талейран невольно спросил:
— А какой же эпохе?
— Эпохе экономической колонизации.
— Экономической… колонизации?
Жозеф кивнул:
— Отныне государственную силу станет определять промышленная мощь.
— А для промышленного производства главное — это сырьё и рынки сбыта.
— Ежели и сырьевые, и рыночные богатства какого-либо края будут принадлежать Франции, то к чему нам ещё и захватывать его землю?
В глазах Талейрана промелькнуло глубочайшее изумление; чем больше он размышлял, тем основательнее казались ему слова дофина.
И впрямь: административное управление и содержание войск стоят огромных денег, а вспыхни мятежи — так это и вовсе бездонная прорва для казны.
Внезапно он почувствовал какую-то несообразность:
— Однако, Ваше Высочество, ежели не занимать край, то как возможно обеспечить наши права на тамошнее сырьё и рынки?
(Конец главы)