— Отец, лейтенант Шварц говорил, что есть дела, которые всё равно должен кто-то сделать, — Лукас серьёзно поглядел на барона Шелера. — Почему же этим кем-то не могу быть я?
— Но…
Юноша вдруг улыбнулся и, как старый приятель, хлопнул отца по спине:
— Видите, сколько людей участвует в этом деле! Стоит лишь свалить Тугута, и Его Величество непременно дарует нам прощение.
Шелер помолчал несколько мгновений и с дрожащими губами произнёс:
— Лукас, твой брат погиб. Позапрошлую неделю я получил извещение о его смерти.
Он умоляюще поглядел на сына:
— Ты — всё, что у меня осталось. Заклинаю тебя…
Лукас остолбенел, и глаза его в один миг покраснели.
Оба долго стояли в безмолвном оцепенении, и вдруг издалека донёсся окрик офицера:
— Шелер! Что ты там застрял? Мы выступаем!
— Иду!
Лукас откликнулся, наскоро отёр глаза рукою и сказал отцу:
— Давид отдал жизнь за эту страну. Тем более я не могу допустить, чтобы его смерть оказалась напрасной.
Он быстро обернулся:
— Возвращайтесь скорее домой. Я обещаю вам, что непременно вернусь целым и невредимым!
— Нет… — барон Шелер глядел, как сын уходит вслед за группой новобранцев, и протянул было руку, чтобы удержать его, но почувствовал, будто какая-то сила пригвоздила его ноги к земле.
Лишь когда он заметил, что мимо движется толпа санкюлотов с кремнёвыми ружьями в руках, он повернулся и быстро зашагал прочь, беспрестанно бормоча:
— Господи, молю Тебя, храни моего Лукаса, возьми взамен мою жизнь…
В полном смятении он описал полкруга по внешним кварталам; несколько раз на его пути венгерские солдаты открывали огонь, разгоняя толпы протестующих. К счастью, ни одна пуля его не выбрала.
Сорок минут спустя он наконец добрался до внутреннего города и через две улицы издали увидел собственный дом.
Внутренний город был относительно тих, лишь изредка по улицам проходили люди с плакатами.
Барон Шелер знал, что спокойствие это долго не продлится.
Он хлопнул себя по щекам и зашагал к дому, но едва завернул за угол, как поднял глаза и увидел впереди, у выхода из гостиницы, до боли знакомую спину.
— Граф Граф?!
В груди Шелера внезапно вскипел гнев.
Если бы тогда этот толстяк не заломил несусветную цену в три тысячи флоринов, Лукас, быть может, был бы уже переведён в Клагенфурт и не угодил бы в нынешнюю смертельную переделку.
Он подхватил с обочины палку — в последние дни протестующие разбросали их повсюду — и быстрым шагом двинулся следом.
Однако, поравнявшись с дверью гостиницы, он краем глаза заметил на лестнице собственную жену.
Он опешил и, повинуясь какому-то безотчётному порыву, метнулся в сторону и спрятался за стволом липы.
Немного погодя госпожа Шелер вышла наружу, и лицо её было явно неспокойно.
Когда она удалилась, барон Шелер немедля вошёл в гостиницу, сунул управляющему один флорин и, кивнув в сторону двери, спросил:
— Женщина, что только что вышла, — она была здесь с кем-то?
— Да, сударь, — управляющий проворно спрятал золотой в карман и угодливо заговорил: — С одним дородным господином.
— С широким ртом, выпуклым лбом, в тёмно-жёлтом сюртуке?
— Точно-точно! Он самый! Они снимали одну и ту же комнату…
.....
Полчаса спустя.
В доме барона Шелера госпожа Шелер, заливаясь слезами, стояла на коленях перед мужем и, всхлипывая, говорила:
— Вы же знаете, усадьбу в Тернхайме разгромили. Трёх тысяч флоринов нам ни за что не достать. Я лишь хотела спасти Лукаса… Граф Граф обещал, что, если я пробуду с ним несколько месяцев, он возьмёт с нас всего лишь полторы тысячи…
Барон Шелер глубоко запустил пальцы в волосы и спустя долгое время глухо произнёс:
— Лукасу уже не надо на фронт.
— Правда?! — в глазах женщины блеснула радость. — Это граф Граф помог?
— Конечно же нет! — прорычал Шелер, круто повернулся к платяному шкафу, рванул дверцу и выхватил из потайного ящичка пистолет. — Это всё венгры!
Сунув оружие за пазуху, он с грохотом захлопнул дверь и вышел вон.
— Что вы задумали?! — госпожа Шелер в испуге вскочила и бросилась следом, но муж уже исчез из виду.
Подгоняемый яростью, барон Шелер прошагал две улицы, но голова его мало-помалу стала остывать.
Граф — лицо Военного совета. Там повсюду охрана, да и дома у него стража.
Нет, ему ни за что не убить его…
Рука его задрожала, и скоро дрожь охватила всё тело.
Он чувствовал себя полным ничтожеством: ни одного из двоих сыновей не сумел уберечь, а теперь ещё и над женою надругались, и он бессилен отомстить.
Зачем такому ничтожеству жить на свете?
Вдруг Шелер выхватил из-за пазухи пистолет, сунул ствол в рот, взвёл курок и, прошептав «Господи, прости меня», с силою нажал на спуск.
«Щёлк…»
Искра упала на пороховую полку, но порох не воспламенился.
Шелера пронзил ледяной холод, словно он простоял нагишом на морозе долгие часы, а затем безбрежный ужас, точно дьявол, обрушился на его мозг.
Он в страхе отшвырнул пистолет прочь — эта штука едва не поглотила его!
Он хватал воздух широко раскрытым ртом, и хотя все горести и унижения снова нахлынули на него, у него не осталось ни капли мужества искать смерти.
Полчаса спустя барон Шелер, сам не свой, возвратился домой, заперся в кабинете и двое суток не выходил оттуда…
В тот самый миг, когда Шелер пытался покончить с собою, в Шёнбрунне сам Франц II пребывал в том же потерянном состоянии.
За дверью послышались шаги. Император, не в силах ждать, бросился навстречу и, едва завидев барона Тугута, немедля спросил:
— Что творится снаружи?
Тот склонился в поклоне:
— Ваше Величество, уже установлено: взбунтовались семь новобранческих рот Имперского Германского корпуса из учебного лагеря.
— Они раздали кремнёвые ружья из лагеря бунтовщикам и напали на Дебреценский корпус.
— Я спрашиваю вас, каково положение сейчас?!
— Это… — Тугут запнулся. — Около четырёх-пятисот венгерских солдат убито, и генерал Грашшакович пока отвёл свои части из внешних кварталов.
Лицо Франца II побелело:
— Сколько же всего людей участвует в мятеже?
— По меньшей мере пять-шесть тысяч, — ответил Тугут. — Одних кремнёвых ружей из лагеря похищено четыре тысячи. Да и взбунтовавшихся новобранцев более семисот.
— Могут ли они напасть на дворец?
— Пока вряд ли…
— Стало быть, позднее — могут?
— Э-э… исключить такое безумство, пожалуй, нельзя.
Франц II немедля созвал ближайших сановников на совет.
К вечеру он наконец, по настоянию Хорндофа, решился на время покинуть Вену, эту гигантскую пороховую бочку, и укрыться в Моравии.
Две тысячи солдат Пражской гвардии как раз двигались на юг и могли встретить его у Брно, на южной границе Моравии.
(Конец главы)