Жозеф торопливо тряхнул головой, прогоняя с глаз жуткую картину.
— Отец, свободного места близ Версальского дворца всё же немного. Я полагаю, институт лучше возвести на тех пустырях, что лежат дальше к западу.
— А лучше всего и Королевский арсенал туда же перенести. В конце концов, арсеналу впредь много какого оружия потребуется разрабатывать с помощью института.
Людовик XVI скорчил недовольную мину:
— Но ведь туда от Версаля два километра.
Для Его Величества, проводившего в мастерских целые дни, это было не слишком-то удобно.
— Проложим деревянный рельсовый путь, — Жозеф с улыбкой глянул на отца. — И на обоих концах поставим по нескольку паровых машин для натяжения вагонеток. В таком вагоне — всего несколько минут, и вы на месте.
Собственно, подобные «тяговые дороги» уже применялись в британских копях; недостатком их было то, что линия не могла быть длинною, и оттого что тяговый трос путался, на путях мог одновременно находиться лишь один состав.
Впрочем, этого вполне хватило, чтобы у Людовика XVI зажглись глаза.
— Хм, звучит недурно.
Людовик XVI немедля увлёк сына в обсуждение замысла парового молота. Благо все уже привыкли, что король «пропадает», и только когда настало время вручать награду победителю фехтовальных состязаний, королева Мария спешно отрядила камеристку на его поиски.
За это послеполуденное время отец и сын успели предварительно установить, что молотовой боёк первого парового молота будет весить семь тонн — вес, наилучшим образом отвечающий мощи LJ52A. Станина — подвижная, рамной конструкции. Без махового колеса. Полное зубчатое сцепление, без ремённых передач.
На вечернем банкете Жозеф давал Мирабо указания об учреждении инженерно-конструкторского института, и до слуха его доносились жалобы матери на то, что муж умудрился пропустить даже собственное рождение, а всё вокруг звенело музыкой и смехом.
Да, славный и безмятежный выдался денёк.
.....
3 сентября 1794 года.
Дания.
Копенгаген.
Дворец Амалиенборг всё ещё выглядел довольно бедновато.
Да, злосчастный Кристиансборгский дворец в прошлом месяце сгорел дотла. К счастью, датская королевская семья вся спаслась, и теперь двор вынужден был разместиться здесь.
Однако в эту пору Амалиенборг кипел многолюдством.
Площадь была запружена каретами представителей всех держав. Сотни членов иноземных миссий переговаривались меж собой и вслед за придворными чиновниками вступали под своды дворца.
Позади них на восточной стороне площади стройными рядами встали десятки государственных флагов, каждый своего цвета и рисунка, и медленно колыхались под ветром.
Да, сегодня был день открытия первого Общего собрания «Международной морской конвенции».
В девять часов утра в зале, отделанном в духе рококо, датский принц-регент Фредерик, глядя на вереницу входивших представителей, сжимал в руке первоначальный набросок «Международного морского кодекса», и душа его трепетала от волнения.
Он полагал, что в самом лучшем случае соберётся пятьдесят государств, — и не ожидал, что в итоге целых восемьдесят одно изъявит желание присоединиться к Морской конвенции!
Да, главным образом — государства Священной Римской империи.
Австрия и Бавария во главе, да с ними ещё и множество карликовых городов-республик — всего набралось свыше шестидесяти.
Италия явилась вся, за вычетом Папской области, — десять государств.
Марокко из Северной Африки, Османская империя с Ближнего Востока, Грузия с Кавказа, и даже республика Сан-Доминго с Карибского моря и республика Ямайка — все прислали своих людей.
Словом, зрелище открывалось внушительное.
Единственное, о чём Фредерик немного жалел, — американцы никого не прислали.
Вскоре плавная музыка смолкла, и Фредерик, расправив плечи и гордо вскинув голову, вышел на середину залы. Склонившись пред собранием, он громогласно произнёс:
— Приветствую всех прибывших в Копенгаген!
— Сегодня — миг, который весь мир должен навеки запечатлеть в памяти: великая «Международная морская конвенция» отныне торжественно учреждена!
Представители держав немедля ответили рукоплесканиями, но тут же увидели, как датский принц-регент простирает длань в сторону переднего ряда:
— А теперь соблаговолите: досточтимый архиепископ Талейран произнесёт вступительную речь к нашему собранию.
Кое-кто из посланников выказал лёгкое недоумение, однако подавляющее большинство взоров устремилось на французского министра иностранных дел, и рукоплескания сделались ещё жарче.
Да, Дания была хозяйкой-устроительницей, но все отлично понимали, кто здесь истинный «хозяин».
Талейран, опираясь на трость, вышел на возвышение. Сперва он воздал пространную хвалу великому римскому принципу «море есть общее достояние всех», а затем с негодованием обрушился на некие разбойничьи государства, что обратили всеобщее достояние в собственный задний двор, беззастенчиво попирая торговые права иных народов и даже открыто грабя их.
Зал немедленно наполнился одобрительным гулом и хлопками.
Благо британцев здесь нет — самое время было излить накопившуюся досаду! Из собравшихся стран свыше четырёх десятых так или иначе пострадали от британского «кулака». Оставшиеся шесть десятых — державы, вовсе не имеющие морского побережья.
Затем Талейран поведал, как французский наследный принц, движимый духом правосудной справедливости, вместе с Его Высочеством Фредериком положил начало Международной морской конвенции.
Вновь грянула буря рукоплесканий.
Наконец француз принял из рук Фредерика один экземпляр «Международного морского кодекса» и, вознеся его над головой, провозгласил:
— А теперь — станем вместе творить историю!
.....
В первые два дня представители держав сообща определили устройство Международной морской конвенции.
Например, штаб-квартиру поместили в Копенгагене, учредили «Международный морской трибунал» и «Совет».
Морской трибунал должен был разбирать дела о нарушениях Морского кодекса. Судей избирали все страны-участницы голосованием.
А «Совет» надзирал за деятельностью Морского трибунала и вершил будничные дела конвенции. В нём полагалось семь кресел; все государства-члены занимали их по очереди, сроком на два года, с последующей ротацией.
С третьего дня начался важнейший этап — голосование по статьям самого «Международного морского кодекса».
По правде сказать, настоящий вес голоса имели лишь Франция, Россия, Испания, Австрия, Дания да Швеция.
Даже Османская империя почти ничего не решала — европейцы так и не привыкли видеть в турке ровню.
Что до нескольких итальянских государств, обладавших морскими торговыми оборотами, — те неукоснительно держались Франции.
Талейран возвысил голос:
— Статья первая. Море принадлежит всему человечеству, и ни одно государство не вправе присваивать его себе…
— Во всех водах открытого моря всякая страна пользуется свободой плавания, лова и извлечения, и ни одна держава не смеет чинить тому помех…
Хлопки.
Все члены приняли единогласно.
Талейран продолжал:
— Статья вторая. Под территориальными водами каждой страны разумеется прибрежная полоса шириной в десять морских миль, отмеренная от линии побережья. В этих водах государство пользуется полной и исключительной властью, и никакое иное государство не вправе входить в них без дозволения…
Не успел он договорить, как русский министр иностранных дел на французском языке произнёс:
— Сие неразумно, господин Талейран. Десять миль — чрезмерно много. Это превратит обширнейшие водные пространства в «частные владения» и идёт вразрез с самой идеей «открытого моря».
— Я предлагаю ограничить полосу тремя милями.
Испанский уполномоченный Валенсиано подхватил:
— Одна миля — ещё уместнее.
Посланники Грузии, Сан-Доминго и других стран немедля запротестовали:
— Это уже слишком! Ваши военные корабли, стоя в открытом море, смогут бить ядрами прямо в нашу территорию!
— Наша страна поддерживает десять миль территориальных вод.
Русский министр иностранных дел метнул на выступивших ледяной взгляд, и голоса протестующих мгновенно стихли.
(Конец главы)