Однако на сей раз положение в Австрии стало почти неуправляемым.
За последние годы Австрия непрерывно вела войну в Южных Нидерландах, Силезскую войну, войну против Франции, а между ними ещё и подавляла мятежи в Сербии и других землях.
Чудовищные военные расходы можно было покрыть лишь за счёт податей.
Имперский налог по сравнению с эпохой Иосифа II вырос почти на двадцать процентов, и вдобавок был введён «чрезвычайный военный налог». Всё это почти до капли выжало низы.
А теперь ещё поползли слухи, будто «император увеличивает барщину для крепостных» и будто чрезвычайный военный налог, обещанный лишь на один год, будет взиматься бессрочно.
Эта последняя соломина окончательно переломила спину крепостным.
Один из молодых крепостных подался вперёд и, понизив голос, произнёс:
— Я слышал, в Сеодене крепостные разграбили усадьбу виконта Хамера и сожгли все его земельные грамоты и крепостные записи…
Сеоден был деревней в тридцати с лишним километрах отсюда, и семь десятых тамошней земли принадлежало виконту Хамеру.
— Боже! И у них хватило духу!
Молодой крепостной возразил:
— В худшем случае бросят в тюрьму. Но всех-то деревенских не пересажают. А не заплатишь налог — всё равно угодишь за решётку или подохнешь от ростовщиков!
Стоявшие вокруг крепостные опустили головы и погрузились в молчание.
Два дня спустя.
Колокол церкви деревни Тернхайм зазвонил, сорванный чьей-то нетерпеливой рукой; сотня с лишним крепостных из Сеодена с мотыгами и дубинами ворвалась в деревню.
Вскоре к ним присоединились и местные крепостные, и отряд бунтовщиков быстро разросся почти до трёхсот человек.
Они прямым ходом направились к усадьбе барона Шелера, сбили с ног всякого, кто осмелился преградить им путь, и принялись за грабёж.
К счастью, барон с супругою были в Вене и избежали увечий.
Час спустя всё, что было в усадьбе, оказалось разграблено подчистую, не осталось даже досок от пола.
Впавшие в неистовство крепостные, подобно саранче, пронеслись по имениям нескольких деревенских помещиков и с криками устремились к соседней деревне на западе.
А до Вены оттуда было всего четыре километра, и вела туда Королевская дорога.
.....
Вена.
В одном из переулков близ Грабенской улицы барон Шелер с трудом разлепил веки и потерянно огляделся.
Острая боль во лбу заставила его мысли снова заработать.
Протест.
Полиция.
Солдаты…
Ах да, тот солдат со всего маху ударил его прикладом.
Шелер, пошатываясь, поднялся с земли. Толпа протестующих давно исчезла; на улице неподалёку царил хаос, повсюду виднелись пятна крови.
Что же делать? В душе его не осталось ничего, кроме отчаяния: судя по всему, Его Величество император вовсе не желал прекращать войну.
Спотыкаясь, он вышел из переулка, и вдруг какой-то человек в чёрной шляпе, засунув руки в карманы, прошёл мимо него.
Человек метнул на него взгляд, остановился и, шагнув ближе, прохрипел:
— Сдаётся мне, вы — образованный джентльмен.
Шелер растерянно кивнул.
Человек в чёрной шляпе немедля извлёк из кармана маленькую брошюрку и сунул ему в руку.
— Что это?..
Шелер испуганно дёрнулся, пытаясь разглядеть её, но незнакомец придержал его руку:
— Прочтёте, когда никого не будет рядом.
Он уже сделал пару шагов прочь, но вдруг обернулся и негромко прибавил:
— Если император способен лишь нести стране погибель, нам надобно искать иного пути.
Когда он скрылся, Шелер, волнуясь, вытащил брошюрку. На обложке было напечатано: «Значение свободы и прав человека».
Первым его побуждением было немедленно выбросить эту вещь, но, поколебавшись мгновение, он сунул её в карман и, еле переставляя ноги, побрёл домой.
По дороге двое молодых людей возбуждённо переговаривались:
— Люди протестуют, что хлеб вздорожал на сорок процентов, а Её Величество императрица изволила сказать: «Нет хлеба — так пусть едят пирожные!»
— Я слышал, у дяди императора, барона Вальтера, его гончим в воду добавляют по пять ложек мёда!
— Будь они прокляты! Кровопийцы! Змеи!
Шелер думал о младшем сыне, о том, как продать родовую усадьбу, и в каком-то оцепенении добрался до дома.
Госпожа Шелер, увидев его залитое кровью лицо, в ужасе всплеснула руками; в конце концов горничная обмыла рану и кое-как перевязала её.
Барон Шелер откинулся на кровать и вдруг вспомнил о брошюрке. Он встал, запер дверь спальни и лишь тогда извлёк её.
«Все люди рождаются свободными и должны быть равными…
Всякая форма правления обязана охранять естественные, неотчуждаемые права человека. Права эти суть: свобода, собственность, безопасность и сопротивление угнетению.
Даже император не может по своему произволу лишать людей прав, дарованных им от рождения…
Суверенитет государства принадлежит всей нации; никто, включая императора, не вправе осуществлять власть, которая не была ясно предоставлена народом, и тем более — власть, которую народ отвергает…»
Сердце Шелера бешено колотилось. Эти крамольные строки сейчас казались ему самою непреложною истиной.
В самом деле — по какому праву император развязывает войну и посылает его Давида под французские пушки?
Почему его Лукас должен снова идти на убой?
Почему тот проклятый толстяк смеет вымогать у него три тысячи флоринов?
Это же вопиющая несправедливость!
Прислушайтесь же к голосам на улицах: все хотят прекращения войны, все против рекрутского набора.
Император тоже обязан слушать, что говорит народ.
Нет, он должен повиноваться мнению народа — тому мнению, которое столь очевидно право!
Взволнованный, он продолжал листать брошюрку и даже к двум часам пополуночи всё ещё не сомкнул глаз.
Наутро Шелер надвинул на самые глаза широкополую шляпу и вышел к знакомому кафе.
Он замахал руками, обращаясь к прохожим, и громко заговорил:
— Послушайте меня, люди!
— Все мы рождаемся свободными и должны быть равными!..
Не прошло и двадцати минут, как, свистя в свистки, набежали несколько агентов тайной полиции.
Шелер никогда ещё не попадал в такую передрягу и в ужасе застыл на месте.
В этот миг хозяин кафе рывком втащил его внутрь, провёл к чёрному ходу и, кивнув на проулок снаружи, бросил:
— Бегите скорее!
Не прошло и недели, как Вена обратилась в сплошное море протестующих.
Крепостные беспрестанно вливались в город, грабя и всё круша.
Дворяне вместе с городскими торговцами, рабочими, семьями павших солдат, не получившими пенсионов, и даже мелкими чиновниками, которым задерживали жалованье, повсюду выходили на манифестации.
Полиция очень скоро была смята в столкновениях с бессчётными толпами.
Шёнбрунн.
Франц II с исказившимся от гнева лицом глядел на протестующих, обложивших дворец, и обратился к стоявшему подле Кобенцлю:
— Как вы намерены уладить это дело?
За последнее время Вена погрузилась в совершеннейший хаос. Чиновный аппарат почти остановился, взимание налогов и рекрутский набор стали невозможны.
На всякой улице бушевали толпы. Что ни день, громили всё новые лавки.
Самое же страшное — уже появились люди, которые прямо на улицах держали речи, подстрекая «ограничить власть императора законом» и «учредить парламент для управления государством».
Подобные брошюрки проникли даже в Шёнбрунн.
— Это… — министр внутренних дел опустил голову. — Ваше Величество, полиция уже не в силах совладать с положением. Теперь остаётся лишь ввести в Вену войска, чтобы подавить беспорядки.
(Конец главы)