Два чёрных экипажа остановились перед оранжевой трёхэтажной виллой на южной окраине Брюсселя.
Перна в военном мундире вышла из кареты; её до блеска начищенные сапоги звонко и часто застучали по булыжной мостовой.
Она нащупала в кармане письмо и, чуть нахмурившись, беззвучно молилась: «Господи, упаси, чтобы с Его Высочеством не приключилось какой беды».
Однако, оглядев стоявших кругом гвардейцев личной охраны дофина, которые выглядели совершенно невозмутимо, она тотчас облегчённо выдохнула.
Выходит, дофин в порядке; случись что, здесь бы давно царил переполох.
Так что же всё-таки стряслось?
Она вновь припомнила содержание письма: в нём, в общих чертах, говорилось, что нынешним вечером во временной резиденции Его Высочества дофина должно произойти важное событие. Указывалось, что случится оно в двести третьей комнате, и ей надлежит непременно приехать, не то она крепко пожалеет.
Письмо во второй половине дня принёс какой-то солдат, однако отправитель оставался неизвестен.
Прочтя послание, Перна, не теряя ни минуты, погнала коней сюда.
Караульные гвардейцы, завидя Перну, тотчас вытягивались перед ней во фрунт и брали на караул, беспрепятственно пропуская её в дом.
Пройдя несколько шагов, Перна вдруг обернулась и спросила одного из гвардейских офицеров:
— Лейтенант Круа, у Его Высочества дофина сегодня всё благополучно?
— Так точно, госпожа Перна. Его Высочество сейчас изволят принимать ванну.
Перна слегка удивилась:
— И вы уверены, что ровно ничего не произошло?
— Абсолютно уверен.
— Благодарю вас. — Перна продолжила подниматься по лестнице, миновала гвардейцев, выстроенных у южного крыла второго этажа, и вступила в наполненный водяным паром коридор.
В тёмном закутке поворота коридора Вероника следила за исполненной воинской выправки фигурой, и на лице её расплывалась торжествующая ухмылка.
Сейчас, сейчас разыграется представление.
В душе она исходила безумным хохотом: жестокая битва между первою фавориткой Его Высочества и новой избранницей!
То будет битва мрака и ужаса, быть может, даже с раздиранием волос и кровью.
«Ругайтесь, царапайтесь, чем яростнее, тем лучше. Превратитесь обе в омерзительных мегер! — грезила она наяву. — Пусть бы ещё остались шрамы на ваших смазливых личиках, тогда уж я стану самою красивою женщиной подле дофина!»
Перна дошла до двери двести третьей комнаты и взялась уже за ручку, как вдруг изнутри донёсся голос дофина: «Вы… вы как здесь очутились?»
А затем — смятенный возглас Камелии: «Ах… Ваше Высочество, как же вы… вдруг вошли?»
Перна замерла на месте; в больших её глазах промелькнуло изумление, но уже в следующий миг оно сменилось теплою, одобряющею улыбкой.
«Камелия, милая, благословляю вас…»
Она прошептала это про себя, тихонько отступила на два шага, повернулась и без малейших колебаний ушла прочь.
Выйдя из коридора, она словно вспомнила о чём-то и, обернувшись, тихо попросила гвардейцев:
— Пожалуйста, не говорите Его Высочеству, что я нынче вечером приезжала.
Стражники переглянулись и дружно кивнули.
Все они давно находились при дофине и, разумеется, знали положение Перны, а потому не видели труда уважить столь ничтожную просьбу.
В другой стороне коридора улыбка на лице Вероники сменилась потрясением и недоумением.
«Как… как такое возможно? Она вот так, просто взяла и ушла?»
Руки её дрожали.
Она столько времени тщательно плела интригу и наконец добилась почти совершенного стечения обстоятельств, оставалось лишь дождаться взрыва.
А эта женщина взяла и спокойно удалилась?
Она стояла так близко и уж наверняка слышала, что творится за дверью. Отчего же не ворвалась внутрь и не учинила допрос этой камеристке?
По крайней мере, должна была бы караулить снаружи и, едва дофин выйдет, выплеснуть на неё весь яд унижений.
Почему?
Почему всё вышло так?!
Вероника в несколько шагов очутилась у окна и, глядя, как экипаж Перны исчезает во тьме, в приступе яростного унижения с размаху ударила ногою в стену; пронзившая ступню боль вырвала из её горла беззвучный крик.
Она и не подозревала, что Перна и Камелия когда-то уже имели прочувствованный разговор под сводами Собора Парижской Богоматери и дали друг другу своё благословение.
Теперь Перна, хоть и ощутила, конечно, укол ревности, ни словом не упрекнула бы дофина — раз такова его воля, роптать ей было не на что. Даже более: она порадовалась любви, которую питает Камелия…
.....
В двести третьей комнате.
Жозеф на миг остолбенел и торопливо отвернулся:
— Прошу прощенья, я сейчас же выйду.
Однако Камелия поднялась из воды и, заливаясь румянцем, поспешила следом.
Жозеф чувствовал, что голова у него идёт кругом; в несколько шагов он очутился у двери и нажал на ручку.
Но дверь не поддалась.
Он нажал ещё несколько раз — никакого движения.
Похоже, заело замок.
Он уже хотел было позвать стражу, чтобы отворили снаружи, как вдруг почувствовал, что кто-то обхватил его за талию, а к спине прижалось что-то мягкое.
Он опустил глаза и увидел пару белых, тонких рук, лишённых малейшего изъяна, — так Микеланджело, сотни раз переделывая, доводит до совершенства своё творение.
— Э-э…
— Ваше Высочество, — тихо и взволнованно прошептала Камелия, — вы… вы меня больше не хотите?
В голове у Жозефа было пусто; он хотел было сказать «да я, кажется, и не имел», но за спиною продолжал литься нежный голосок:
— После того как вы поцеловали меня на корабле, моё сердце навеки принадлежит только вам…
— Тогда это было ради вашего спасения, — машинально отозвался Жозеф.
Камелия счастливо улыбнулась и кивнула:
— Да… поцелуй, спасающий жизнь.
С этими словами она легонько повернула дофина к себе.
Жозеф ощутил, как всё тело его запылало, а сердце забилось часто и гулко; рука сама собою выпустила дверную ручку — о, эта проклятая дверь, дверь, заперевшая всё на свете!
И он позволил этим безупречным ладоням развернуть себя.
Перед глазами его внезапно распахнулась прекраснейшая в мире картина.
Столь прекрасная, что сама Венера устыдилась бы своего несовершенства.
Столь прекрасная, что пламя свечей в комнате начало трепетать.
Жозефу, юноше, стоявшему на самом пороге зрелости, в тот миг не оставалось ничего иного, кроме как одно-единственное: повинуясь движению этих рук, заключить божественную красоту в объятия.
Девушка-камеристка, плотно смежив свои нежно-сиреневые очи, ещё теснее подалась вперёд, и с уст её слетела песнь соловья:
— Ваше Высочество, я люблю вас…
Пламя свечей, словно ободрённое, внезапно взметнулось высоко вверх, сжимая тени в одно целое, а затем фитили затрепетали, заходили ходуном.
По воде в стоявшей поодаль ванне побежала, запела частая рябь, будто от счастья, будто вбирая в себя призрачную ночную мглу…
.....
Наутро Вероника, мертвенно-бледная, держала в руках одежду дофина и стояла у входа в его опочивальню, глядя, как преображённая, словно заново рождённая девушка высунула головку из-под краешка одеяла и бросила на неё признательный взгляд.
Жозеф тоже пробудился, разбуженный солнечным лучом, проникшим сквозь окно, и, с томной негой коснувшись губами нежной щеки Камелии, прошептал:
— Хм, я в самом деле вошёл в двести вторую комнату. — Тут он невольно покачал головой с лёгкой усмешкой. — Впрочем, и это оказалось прекрасною случайностью.
.....
К югу от Мехелена.
Тыловой лагерь французской армии.
Перна вошла в палатку полевого госпиталя, готовясь начать первую за сегодня операцию, но мысли её вновь обратились к тому письму.
Она была девушкой неглупой и не могла не заметить злого умысла, заложенного в этом послании.
«Так кто же всё-таки прислал его?»
(Конец главы)