Лаплези оборотился к колокольне и яростно выкрикнул:
— Трус! Они же сожгут городок, а наши дети передохнут с голоду под Лиссабоном!
Апинту метнул на него взгляд, продолжая размахивать белым флагом, и заговорил по-английски:
— Сдаёмся, сдаёмся…
И без того расстроенные ополченцы, увидев, что сам господин депутат уже сдался, вмиг утратили последние крохи воли к сопротивлению и один за другим побросали оружие, опускаясь на колени.
— Проклятье! Нам нельзя сдаваться! — вне себя кричал Лаплези. — Вспомните тех крестьян, что бежали к нам!
Одни лишь пришлые охотники да малая горстка горожан ещё держались вокруг него — от силы сотня с небольшим человек, — и те продолжали заряжать ружья и стрелять.
В этот миг подбежал мальчишка лет десяти и, едва переводя дух, выпалил Лаплези:
— Господин… господин командир! На Краснотростниковой улице — полно британцев!
В голове у Лаплези словно что-то взорвалось.
Краснотростниковая улица лежала к югу от церкви. Стало быть, британцы заходили ему в тыл.
Его занесённый было палаш медленно опустился.
Теперь уже всё потеряло смысл.
Даже если все они полягут здесь, городка не спасти.
А так хоть останутся силы, чтобы оберегать семьи по дороге на Лиссабон. Хотя, скорее всего, и они в конце концов перемрут с голоду…
— Слушай меня, — он поднял руку, обращаясь к ополченцам. — Всем сложить…
Он не договорил и до половины, как с северной стороны грянули стройные ружейные залпы.
И тотчас же британцы заметались; лишь три-четыре десятка их остались сдерживать горстку Лаплези, а все прочие солдаты развернулись и принялись строиться.
— Неужто люди из Руэ подоспели?
Лаплези тут же мотнул головой. Такая слаженная пальба была решительно не под силу ополченцам.
И вдруг его словно пронзило.
Кто бы ни явился на помощь, лучшего мига, чтобы ударить по британцам, уже не будет!
Зычным голосом он стал сзывать окрестных ополченцев, выстраивать их:
— Подмога пришла! Британцам конец! Все за мной, добьём их!
Невдалеке те, что только что сложили оружие, увидев это, снова похватали ружья и заспешили к нему.
Никому не хотелось терять родного гнезда, тем более что в последние дни люди без конца перечитывали те книжонки и всё твёрже верили, что британцы хотят войной извести их до конца.
Вскоре Лаплези первым ринулся на британских солдат на той стороне улицы. До двух сотен человек с кликами бежали за ним следом.
С северной стороны французский гусарский эскадрон внезапно обрушился британцам в тыл и в два счёта расстроил их ряды.
Пока британские кавалеристы опомнились и спешно стали перестраиваться, уже семь-восемь десятков их полегло от французского огня.
Изначально у британцев было почти триста человек, но за вычетом понесённых потерь и тех, кого отрядили присматривать за ополченцами, против французов осталось лишь сто тридцать с небольшим.
А во французском эскадроне насчитывалось сто пятнадцать сабель.
Однако исход боя был предрешён с самого начала.
Едва французские кавалеристы спешились, как мгновенно выстроили безупречную пехотную линию: это был обязательный курс для всякого воспитанника Парижской полицейской школы, — будь ты хоть кавалерист, хоть артиллерист, хоть сапёр, — всех муштровали, начиная с шереножного и колонного строя.
А британцы, сойдя с коней, двигались крайне неуклюже.
Но на тесных городских улочках бросать кавалерию на пехотную линию было чистым самоубийством, а им волей-неволей приходилось биться в пешем строю.
Французы залп за залпом из карабинов «выбивали» в британских шеренгах одну брешь за другой, принуждая врага без конца подаваться назад.
Но очень скоро и позади британцев послышалась беспорядочная ружейная трескотня.
Лаплези со своими людьми тоже прорвал британскую оборону и вместе с французами зажал англичан на улице перед церковью.
В четыре часа пополудни британцы прекратили сопротивление и объявили о капитуляции.
Лаплези с трепетом взирал на грозно высившихся перед ним французских солдат и нерешительно спросил:
— Благодарим вас, господа, что помогли нам разбить разбойников. Вы… прибыли за зерном?
Французы переглянулись. Прошло немалое время, прежде чем один из них выступил вперёд и на ломаном португальском языке произнёс:
— Мы… помогать. Мы пришли в Португалию, чтобы прогнать британцев. Мы с вами друзья.
Стоявшие вокруг ополченцы, вспомнив товарищей, только что убитых британской кавалерией, мгновенно прониклись жгучим чувством общей ненависти и, обступив французов, наперебой принялись горячо их благодарить. Кое-кто даже приглашал французских солдат к себе в дом.
Однако французы не стали задерживаться. Они лишь наказали Лаплези, чтобы впредь при нападении британцев он посылал за помощью во французский лагерь в Визеу, и, забрав пленных, покинули Дос Сал.
Сбежавшиеся горожане толпились у выезда из городка и, провожая глазами французскую кавалерию, оживлённо толковали меж собой:
— Хорошо, что французы нынче подвернулись, не то городку бы конец…
— Проклятые британцы! Говорят, они заперли французские гавани, хотят уморить французов до смерти. А наш король — британский пособник.
— Я сперва не очень-то верил, а теперь выходит — французы пришли в Португалию только ради того, чтобы бить британцев.
— По-моему, нам надо помочь французам разделаться с британцами.
— Верно! Пусть британцы убираются из Португалии!
Спустились сумерки, и горожане начали расходиться по домам.
Той же ночью Апинту был брошен разгневанной толпой в тюрьму.
Наутро, после недолгой выборной процедуры, его депутатское кресло занял Лаплези.
Первым делом Лаплези по вступлении в должность было — разослать людей по всем ближним деревням и городкам с рассказом о том, что стряслось накануне.
В один миг ненависть к британцам начала стремительно расползаться по окрестностям Коимбры.
Не то что указ португальского наследного принца о «выжженной земле» вовсе не исполнялся, — даже несколько чиновников, посланных его оглашать, были избиты.
Одновременно, стараниями Бюро безопасности, это брожение принималось растекаться по всей Португалии.
В начале осени Испания, пользуясь всё более благоприятным оборотом кампании, постановила послать в подкрепление под Коимбру ещё пятнадцать тысяч солдат.
К этому времени численность испанских войск, сражавшихся в Португалии, приблизилась к пятидесяти тысячам.
.....
Коимбра.
Свыше ста двадцати орудий денно и нощно засыпали ядрами два последних уцелевших бастиона.
Ныне свыше восьми десятых всего испанского подвоза уходило на доставку им боевых припасов, а хлеб, вино и тому подобное почти целиком закупались тут же, у португальцев.
Это обходилось на шесть-семь десятых дешевле, нежели везти всё из Испании.
С другой стороны, португальские жители мало-помалу обнаруживали, что присутствие франко-испанской коалиции не причиняет им особого вреда, а, напротив, продажа войскам припасов приносит изрядный доход.
Разумеется, главной причиной тому было присутствие французов, которые взяли на себя роль военной полиции и помогли испанцам соблюдать строгую дисциплину.
Впоследствии Уэлсли ещё дважды пытался навязать «выжженную землю», но всякий раз наталкивался на отчаянное сопротивление местных ополченцев, да ещё и французы безжалостно истребляли его отряды, так что в конце концов он вынужден был с досадою отступиться от своего замысла.
К западу от Коимбры, в штабе англо-португальской коалиции.
Уэлсли, вглядываясь в только что поданную сводку потерь, стоял с лицом, затянутым грозовыми тучами.
Из-за чересчур яростного натиска франко-испанской коалиции даже его новая армия была принуждена войти в бастионы для обороны.
Однако за прошлую седмицу потери его новых войск составили свыше шестисот человек, а португальцы понесли ещё более тяжкий урон, и всё же один крайне важный бастион был потерян.
Если падут и два последних бастиона, вопрос будет стоять уже не об удержании Коимбры, а о том, что рухнет и Лиссабон!
Промыслив в муках половину ночи, он в конце концов взялся за перо и написал премьер-министру Гренвиллю письмо, умоляя прислать ещё десять тысяч экспедиционного корпуса для упрочения португальской оборонительной линии.
(Конец главы)