Франц II тотчас нахмурился и перевёл взгляд за окно.
Австрийский министр внутренних дел граф Кобенцль поспешно шагнул к дверям зала совещаний и с мрачным лицом резко бросил своему помощнику Фиодоту:
— Что там творится снаружи?! Где полиция?
Политическая обстановка в Вене была далеко не столь вольною, как в Париже: обыкновенно шествие протестующих не успевало пройти и двух улиц, как его уже рассеивала полиция, а уж явиться «буянить» под самые окна дворца — об этом и помыслить было нельзя.
Фиодот, понурив голову, ответил:
— Сегодня на Серебряной улице и у Собора Святого Стефана одно за другим разразились два ещё более крупных волнения, и всю полицию стянули туда.
— А эти люди, по всей видимости, собрались близ Грабенской улицы. Я уже послал людей разобраться…
Австрийская полиция всё ещё находилась в ведении министра внутренних дел. Случись такое — и Кобенцлю было не избежать обвинений.
Он, стиснув зубы, бросил помощнику:
— Даю тебе двадцать минут, чтобы разогнать этих болванов снаружи! Если полиции не хватит — пусть поможет дворцовая гвардия.
— Слушаюсь, господин граф, — Фиодот поклонился и отступил.
Вскоре шестьдесят-семьдесят полицейских, размахивая короткими дубинками, строем врезались в толпу протестующих, и тотчас же оттуда понеслись вопли боли и проклятия.
Шагах в ста поодаль рота дворцовой гвардии с кремнёвыми ружьями наперевес холодно наблюдала за работою полицейских.
Когда первые несколько десятков бунтовщиков, избитые до крови, повалились наземь, толпа начала нехотя пятиться, и звуки воззваний понемногу стихли…
В кафе на восточной стороне Грабенской улицы, что пролегала всего в одном квартале от Шёнбрунна.
Барон Шелер с взлохмаченными волосами, стиснув руки, умоляюще глядел на сидевшего напротив дородного бледнолицего господина средних лет и, понизив голос, говорил:
— Граф Граф, Лукасу всего семнадцать. Перед этими французами он — что былинка на ветру. Умоляю вас, помогите хоть чем-нибудь.
Граф Граф отхлебнул кофе и чуть покачал головой:
— Сами знаете, этот рекрутский указ подписан лично Его Величеством императором, тут решительно нет никакого простора для «обхождения».
Барон Шелер в волнении схватил его за руку:
— Нет! Вы не можете допустить, чтобы он шёл на верную смерть! Это мой единственный оставшийся сын! Ради самого Господа, молю вас…
Граф отвёл его руку, промокнул губы салфеткою:
— Гм. Граф Коломбье наказывал мне непременно помочь вам. Вот что: я могу пристроить юношу в Клагенфурт, интендантским офицером на перевалочном пункте. Оттуда до поля боя ещё двадцать миль, там совершенно безопасно.
Граф был чиновником призывного отдела Военного совета и обладал немалыми полномочиями.
Шелер просиял и принялся беспрестанно кланяться:
— Огромное вам спасибо! Я, право, не нахожу слов… Вы спасли всю нашу семью…
Граф легонько кашлянул и прибавил:
— Впрочем, вы же знаете, на это место зарятся многие. Мне придётся как следует подмазать кое-кого наверху, чтобы его не перехватили.
Шелер часто-часто закивал:
— Да-да, это совершенно необходимо. Э-э, сколько же на это потребуется?
— Пока готовьте две с половиною тысячи флоринов. Впрочем, для верности лучше бы три тысячи.
Шелер оцепенел.
Австрия уже несколько лет вела войну, цены взлетели, деньги доставались с превеликим трудом. Всё его состояние вряд ли превышало семь-восемь сотен флоринов.
Он глубоко вздохнул и вновь с силою кивнул:
— Да, разумеется, это не составит труда. Но… прошу вас, дайте мне немного времени собрать деньги…
— Я могу подождать полмесяца. Сами понимаете, французы могут нагрянуть в любой день.
Шелер почувствовал, что дышать становится почти нечем. Две тысячи флоринов — сумма неподъёмная, и за полмесяца их ни за что не собрать.
Внезапно он вскинул голову и с трудом выговорил:
— Послушайте… ведь Давиду причитается пенсион в три тысячи флоринов. Если бы вы помогли мне его выхлопотать, все эти деньги могли бы достаться вам…
— Эти деньги не мне, — недовольно перебил его Граф. — Да и пенсионы — не по моему ведомству… Словом, я могу ждать лишь полмесяца. И это — исключительно из уважения к графу Коломбье.
С этими словами он поднялся и прямой походкой вышел вон.
В последнее время по всей стране шёл призыв, и просителей, жаждавших его помощи, было хоть отбавляй.
Шелер уронил голову в ладони и в муке зажмурил глаза.
Вчера он наводил справки в Военном совете: пенсион за старшего сына будет выплачен не раньше чем через год.
Он никак не поспевал бы этим помочь младшему.
Усадьба в Тернхайме, правда, стоила ещё тысячу-другую флоринов, но найдётся ли покупатель за полмесяца?..
В этот миг за окнами кафе раздались новые выкрики:
— Долой войну!
— Идём просить милости у Его Величества императора!
— Все вместе — против рекрутского набора!
— Верно! Требуем немедленного мира с Францией!
Шелер невольно поднялся и поглядел в окно на людей, нёсших плакаты; в глазах его блеснула искра жизни.
Верно! Если война прекратится, Лукасу не придётся идти воевать!
Только бы Его Величество император согласился.
Он схватил шляпу, опрометью выскочил из кафе и ввинтился в толпу манифестантов; размахивая руками, он вместе с каменщиками и бурлаками закричал во всю глотку:
— Отменить рекрутский набор! Мир с Францией!
.....
Деревня Тернхайм.
На залитом солнцем поле семеро или восьмеро крепостных стояли кучкою, опершись на мотыги, и хмуро переговаривались.
— Николаус из соседней деревни сказал, а уж он врать не станет: скоро будет обнародован императорский указ.
Пожилой крестьянин с изувеченным ухом, оттирая с ладоней грязь, опустил голову:
— Нынче слишком много народу угнали на войну. Господам позарез нужны рабочие руки для сева, вот император и увеличит нам барщину.
Все как один нахмурились:
— Да ежели барщину поднимут до пяти с половиною дней, когда же нам обрабатывать свои-то полосы?!
— И при этом ещё и имперский налог прибавят. Неужто в этом году опять к ростовщикам идти?
— У Мейзингера ссудный процент и так уже двадцать, и дают только тем, у кого в семье двое взрослых мужиков…
Исторически Великая революция разразилась во Франции, но по правде сказать, французские налоги отнюдь не были самыми тяжкими в Европе.
Взять хоть Австрию: крестьянин здесь нёс и имперский налог, и владельческий, а сверх того ещё и церковную десятину.
Все подати, что существовали во Франции, здесь также взимались, да вдобавок такие, о каких французы и не слыхивали: «налог на брак», «налог на переселение», «вдовий налог», — и все по более высоким ставкам. К примеру, десятина во Франции составляла семь процентов, а в Австрии — от десяти до тринадцати.
И это — лишь вольные хлебопашцы. Что же до крепостных, то они ещё и отбывали три дня барщины в неделю, то есть трудились на господина безвозмездно.
Трёхдневная барщина была установлена реформами Иосифа II, но по восшествии на престол Леопольда II многие помещики самовольно увеличили её до четырёх дней и более.
Оставалось лишь признать, что французский «простонародный дух» был куда горячее: тамошние люди, доведённые до крайности, и впрямь отваживались бунтовать.
А в Австрии до сих пор не взрывалось потому, что, во-первых, император карал беспощадно.
Во-вторых, картофель здесь начали сажать довольно рано, и простой люд не вымирал с голоду.
В-третьих, Венгрия, Богемия и иные земли жили по собственному укладу и никогда не вмешивались в венские дела, оттого размеры протестов всегда оставались ограниченными.
(Конец главы)