Северное предместье Парижа.
В карете модели «Бриллиант-VI» Жозеф, просматривая лежавший в руке рапорт, обратился к сидевшему напротив Бертье:
— Итак, британцы послали в Португалию подкрепление лишь в десять тысяч солдат и семьдесят пять орудий?
— Так точно, ваше высочество.
Жозеф покачал головой:
— Расходы на такие силы ещё недостаточны, чтобы заставить Гренвилля скрежетать зубами.
— Хм, а Уэлсли, судя по всему, изрядно уверен в себе. Похоже, нам надобно поддать ему жару.
Начальник Генерального штаба торопливо спросил:
— Ваше высочество, вы имеете в виду, что мы тоже усилим наши войска?
— Да, усилим. — Жозеф кивнул. — Пусть генерал Массена с двадцатью тысячами солдат выступает на Иберийский полуостров. Кроме того, пусть Мадрид тоже продолжает наращивать силы: тех денег, что они добыли у церкви, довольно, чтобы содержать армию в семьдесят-восемьдесят тысяч.
Бертье помешкал, но всё же осторожно переспросил:
— Ваше высочество, но вы же прежде говорили, что наша страна должна по возможности ограничивать степень своего участия в португальской кампании.
— Совершенно верно. Лучше всего — в пределах пяти тысяч.
— Однако вы только что изволили сказать — усилить на двадцать тысяч…
По губам Жозефа скользнула усмешка:
— Войска Массена, возможно, будут двигаться весьма медленно и доберутся до Гаскони лишь к концу года. Разумеется, проводы надлежит обставить с величайшей помпой и непременно заказать Шелеру сочинить об этом газетную статью.
Бертье мгновенно уразумел:
— Вы, стало быть, хотите этим подстегнуть британцев?
— Именно.
Это был чистейшей воды открытый замысел.
Франция недвусмысленно давала понять, что наращивает силы для наступления на Коимбру, и Британии оставалось лишь следовать её примеру — и без промедления, ибо сколь быстроходны французские войска, герцог Йоркский, уж верно, во всех подробностях описал в своих донесениях военному ведомству.
А когда британские полки достигнут Коимбры, Массена уже давно возвратится к местам расквартирования.
Но отважатся ли британцы увести свои войска обратно?
Ни в коем случае.
Кто знает, не затеяли ли французы какую-нибудь хитрость, чтобы в самый неожиданный миг нагрянуть снова.
Пока британские лазутчики доподлинно удостоверятся, что французы и впрямь не перешли испанской границы, пройдёт по меньшей мере полгода.
А там можно будет снова устроить «парадный марш» Массена, и Уэлсли опять тотчас же застынет на месте.
Проволочка за проволочкой — и несколько десятков тысяч британского экспедиционного корпуса так и будут сидеть в португальских крепостях, безостановочно пожирая лондонскую военную казну.
Бертье, поразмыслив, прибавил:
— Но, ваше высочество, при таком обороте британцы получат в Португалии численное превосходство. Что, если они сами перейдут в наступление?
Жозеф отбросил бумаги на столик и невозмутимо ответил:
— Тогда войскам генерала Массена и впрямь придётся двинуться на юг.
Уж если британцы возжелают помериться с французами в сухопутном бою по-мужски, Жозеф, без сомнения, будет только рад.
В истории Массена и впрямь потерпел в Португалии поражение от герцога Веллингтона, но то случилось, когда он штурмовал крепости, а в тылу у него повсюду рыскали португальские партизаны.
Теперь же, если Уэлсли сам пойдёт вперёд, а португальцы будут скрежетать зубами на британцев, у Массена решительно нет никаких оснований проиграть.
Не говоря уж о том, что рядом стояло пятьдесят-шестьдесят тысяч испанских войск, готовых прийти на подмогу.
Жозеф ещё продолжал говорить, как вдруг в нос ему ударил едкий кисловатый запах.
Он поморщился и понял, что они, должно быть, уже близко к Антуану.
За эти несколько лет посёлок, превратившись в промышленную окраину Парижа, весь застроился фабриками и утыкался лесом труб. Здесь трудилось свыше десяти тысяч рабочих.
Особливо мощно развились производства бумаги, лекарственных средств, химических веществ, перегонки каменноугольной смолы, и всякий день огромные партии товара грузились здесь на суда и по Сене расходились по всему Европейскому континенту.
Разумеется, промышленный рост нёс с собой и неизбежное осквернение среды.
Жозеф предпринял кое-какие меры, но плоды их были не слишком отрадны. Пока что удалось худо-бедно добиться лишь «сосредоточенного сброса ядовитых стоков», — иначе воду из Сены не то что пить, а ею и бельё стирать было бы опасно.
Жозеф с досадою покачал головой: похоже, прозвание «Туманного» впредь суждено носить Парижу.
Вскоре кортеж въехал в самый Антуан, и всё вокруг тотчас наполнилось оглушительным грохотом машин.
Звук этот исходил главным образом от паровых двигателей.
Нынче в Антуане насчитывалось свыше тридцати паровых машин всевозможных образцов, и они, от взбивания бумажной массы до жидкостного центробежного очищения и дутья в цехах, проникли почти во все здешние промыслы.
Можно сказать, что по степени промышленной механизации Антуан не имел себе равных во всей Европе.
Проехав ещё с четверть часа, кортеж остановился перед фабрикой, на вывеске которой значилось: «Парижская компания удобрений и ядохимикатов».
Эман распахнул дверцу, и Жозеф увидел Лавуазье, который в окружении нескольких десятков старших техников стоял впереди и с глубоким почтением кланялся.
Мирабо и прочие чиновники Министерства промышленности один за другим выбрались из карет и, теснясь вокруг наследного принца, вошли на фабрику.
Жозеф посмотрел на стоявшего подле Лавуазье, у которого тёмные круги под глазами простирались почти до переносицы, и с чувством произнёс:
— Не думал, что вы так скоро завершите опытный выпуск. Ваш мозг — поистине драгоценнейшее достояние Франции.
В самом деле, с того дня, как он поручил Лавуазье изучить промышленный способ производства калийных удобрений, минуло лишь пять с небольшим месяцев, а первая партия готового калийного удобрения уже сошла с линии.
В истории Марат подписал приговор этому непревзойдённому гению и отсёк ему голову — то была подлинная трагедия для всей химической науки.
— Ваша похвала — для меня величайшая честь, — поспешил поклониться Лавуазье. — По правде же говоря, я сделал лишь самую ничтожную работу, а истинным творцом являетесь вы.
Да, в нынешние времена человечество ещё не ведало, что такое «калий», а о ходе превращений, в которые вступают калийные соли, имелись лишь считаные опытные уравнения, и многие из них были ошибочны.
И только когда Жозеф написал Лавуазье уравнение реакции превращения хлористого калия, то есть калийной соли, в сернокислый калий, тот смог приступить к дальнейшим промышленным опытам.
Ведомый Лавуазье, Жозеф вошёл в производственный цех и увидел два железных реактора высотой в человеческий рост, опутанных множеством трубок разной толщины и усаженных приборами.
По сторонам цеха располагались загрузочные и разгрузочные отверстия, и там суетилось немало рабочих.
Лавуазье сперва указал на серовато-жёлтый порошок в квадратном накопительном бункере справа:
— Ваше высочество, это соль, доставленная из Бар-ле-Дюка.
— Не будь ваших теоретических наставлений, никто бы и не догадался, что в этой «горькой соли» содержится удобрение.
Соль, добываемая в области Бар-ле-Дюк, содержала огромное количество калия и оттого была решительно непригодна в пищу. Испокон веку её почитали за отброс и не обращали на неё никакого внимания.
Оттого и добыча её обходилась до крайности дёшево — почти в одну лишь плату рабочим.
Лавуазье подал знак одному из техников. Тот проверил температуру и велел рабочим засыпать в реактор несколько десятков мешков отфильтрованной сырой соли, а затем начать нагрев.
— Ваше высочество, путём многократных проб я установил, что высокотемпературный перенасыщенный способ есть самый дешёвый, — заговорил Лавуазье. — В кипящей воде растворимость калийного удобрения весьма велика, а примесей — крайне мала. Если при высокой температуре отогнать часть раствора, примеси станут выделяться первыми.
(Конец главы)