Ожеро глядел в подзорную трубу на пришедший в полнейший хаос австрийский лагерь, и в груди его поднималось чувство какой-то нереальности происходящего.
Как могло случиться, что австрийцы, которые всё это время владели преимуществом и непрестанно наступали, вдруг, именно после подхода подкреплений, сделались до того непрочны?
Сколь ни трудно было это взять в толк, его наступательные приказы следовали один за другим без малейшей запинки:
— Пусть подполковник Мармон продвинет пушки на пятьсот шагов вперёд. Не тревожьтесь: врага, способного хоть как-то угрожать ему, сейчас попросту нет.
— Седьмому и восьмому батальонам не отвлекаться на пленных. Продолжать давить вперёд, не давая врагу ни минуты, чтобы выровнять строй.
— Где моя кавалерия? Пусть, покуда австрийцы не успели изготовить свои пушки, немедля ударят по их северным позициям…
Почти семь тысяч французских солдат, построенных в линии, быстро перешагнули внешний обвод австрийской обороны и при поддержке артиллерийского огня всего за какой-нибудь час продвинулись до самой окраины лагеря Бахахазы.
От этого в лагере, и без того пребывавшем в совершеннейшем беспорядке, воцарился уже подлинный хаос.
Бахахаза несколько раз пытался заставить Вурмзера увести его людей прочь из лагеря, но так и не преуспел, и в конце концов ему не осталось ничего иного, как с горечью приказать отступать. Солдаты Вурмзера видели перед собою одну лишь пищу и не способны были даже на самое простое построение. Пока они оставались в лагере, Бахахаза не мог предпринять ровным счётом ничего.
Однако, когда французские ядра начали рваться прямо в лагере Бахахазы, солдаты, выведенные из Мантуанской твердыни, мгновенно опомнились.
Вот только они отнюдь не взялись за оружие, а, напротив, без малейших колебаний бросились бежать в противоположном направлении.
Да, худо-бедно набив животы, теперь бежать им было куда сподручнее.
Запасной корпус, оставленный Бахахазой для прикрытия отхода, ещё только строился, когда эта десятитысячная лавина беглецов в один миг смела его.
А следом за беглецами уже надвигались французские линии, — и те и другие двигались столь согласно, словно много раз репетировали этот манёвр.
Так австрийское отступление превратилось в сокрушительный разгром.
И вот уже десять с лишним тысяч солдат корпуса Ожеро гнали перед собою свыше тридцати тысяч врагов; всего за какой-нибудь час с небольшим они покрыли по Паданской равнине добрых шесть километров.
В трёх километрах к северо-западу от лагеря Бахахазы.
Карл Людвиг метался на коне взад и вперёд, торопя офицеров, которые всё ещё не завершили построения.
Он ещё прежде осознал, что обстановка в лагере окончательно вышла из-под контроля, и решительно увёл свой корпус прочь.
В удалении от мантуанских «голодных призраков», да ещё и при недурной выучке его моравских солдат, теперь наконец худо-бедно удалось привести ряды в порядок.
Как раз в этот миг навстречу им в панике вынеслись подполковник Мозе из корпуса Бахахазы и с ним несколько сотен разбитых солдат.
Едва Мозе увидел знамёна Моравского корпуса и ровные шеренги нескольких тысяч солдат, как его охватил неистовый восторг.
Он быстро разыскал эрцгерцога Карла и ещё издали закричал:
— Ваше Высочество! Генерал уже приказал отступать, но французы прорвали наш заградительный рубеж! Прошу вас немедля идти на подмогу!
Эрцгерцог Карл с мрачным лицом велел штабному офицеру подать карту и, указав Мозе на неё, спросил:
— Итак, где мне будет всего действеннее перехватить врага?
— Где перехватить? — опешил Мозе. — Да французы повсюду, всё едино — где угодно.
Эрцгерцог Карл нахмурился и задал новый вопрос:
— А где врага меньше всего?
— Д-должно быть… на севере…
Эрцгерцог Карл немедля обернулся к ординарцу:
— Приказываю всей армии немедля двинуться на север. Разведку вести как можно шире, боя по возможности избегать.
— Слушаюсь, господин генерал!
Мозе в испуге попытался возразить:
— Ваше Высочество! Если вы не пойдёте на помощь, корпус погибнет!
Эрцгерцог Карл метнул на него ледяной взгляд:
— Наш корпус, как совершенно очевидно, уже потерпел полный разгром. Идти сейчас напролом против французов — значит лишь загубить солдатские жизни.
— Но…
Эрцгерцог Карл подал Мозе знак садиться на коня и, разворачивая поводья, сказал:
— Как вы полагаете, чего сейчас больше всего желают французы?
— Скорее всего — преследовать генерала Бахахазу…
— Нет. Они рвутся к Тренто, — ответил эрцгерцог Карл. — Судя по прежнему направлению ударов Наполеона, он замыслил с востока и с запада взять фельдмаршала Альвинчи в клещи.
— А корпус Ожеро должен был нанести удар как раз с восточного направления.
— Однако мы сковали его у реки Авизио, и теперь он, без сомнения, сгорает от нетерпения замкнуть окружение.
Мозе в отчаянии вскричал:
— Тогда тем более нельзя пропускать его!
— Моих сил совершенно недостаточно, чтобы остановить его.
— Что же… что же тогда делать?!
— Заставить французов почувствовать, что им грозит смертельная опасность, и тем замедлить их движение. А затем — просить помощи у фельдмаршала Альвинчи, — эрцгерцог Карл вздохнул. — Будем уповать, что этот способ сработает.
Удача ему улыбнулась: пока его корпус отходил на четыре километра к северу, он так и не встретил частей Ожеро.
Удостоверившись, что вокруг нет французов, эрцгерцог Карл приказал пяти тысячам солдат развернуться по фронту с востока на запад, вытянувшись в одну редкую линию, чтобы занять как можно большее пространство.
Затем он выслал несколько пехотных батальонов на юг с приказом: если наткнутся на французов — дать несколько выстрелов, но ни в коем случае не ввязываться в настоящий бой.
Устроив всё это, он вновь обратился к Мозе:
— Ваша задача — как можно скорее связаться с генералом Бахахазой и передать ему, чтобы он…
Наутро, ещё до рассвета, Ожеро и Мармон уже обсуждали план боя на нынешний день.
Хотя им и удалось одержать нежданную, решающую победу, остатки корпуса Бахахазы — ещё семь-восемь тысяч человек — уходили на юг. А другой австрийский отряд в несколько тысяч штыков, судя по всему, направлялся на соединение с центральной колонной Альвинчи.
Им надлежало соблюсти равновесие между задачей завершения окружения и преследованием разбитого врага, чтобы умножить плоды успеха.
Пока они совещались, в палатку вошёл кавалерийский капитан и, отдав честь, доложил:
— Господин полковник, на севере, в окрестностях деревень Сен-Леон и Саролоньо, обнаружены следы врага.
Полог палатки снова откинулся, и вошёл ординарец:
— Господин полковник, Седьмой пехотный батальон только что подвергся нападению австрийцев. Впрочем, враг был быстро отброшен.
Ожеро нахмурился и нанёс на карту точки, где произошли подозрительные события.
Мармон, глядя на карту, проговорил:
— Похоже, враг затаил у нас на правом фланге некий отряд?
Ожеро кивнул:
— Немедля выслать конных разведчиков для тщательной разведки севера.
Припомнив положение остатков Бахахазы и тот отряд, что уходил на запад, к Тренто, он нахмурился ещё сильнее: если у него на северном фланге и впрямь прячутся австрийские силы, то он угодил прямо в центр огромного кольца окружения!
В голове его молнией сверкнула догадка, и он обернулся к Мармону:
— Быть может, вчерашнее внезапное бегство Бахахазы имело целью завлечь нас в ловушку?
Тот тоже похолодел в груди и торопливо отозвался:
— Тогда становится понятной и их удивительная сумятица, иначе необъяснимая.
Два часа спустя двое конных разведчиков возвратились и доложили Ожеро:
— Господин полковник, в четырёх километрах к северу обнаружены крупные силы врага — по меньшей мере пятнадцать тысяч человек.
(Конец главы)