Джузеппе продолжал кивать:
— Да, это полотно сейчас в базилике Святого Лаврентия. Если вам угодно…
Наполеон перечислил подряд восемь или девять величайших произведений искусства и, получив от Джузеппе обещание «преподнести» их, наконец просиял и, подняв бокал, обратился к миланским дворянам:
— Пью за доблестных французских воинов!
Все поспешили вскочить и поднять бокалы, хором подхватив:
— За доблестных французских воинов!
Наполеон, точно припомнив что-то, ещё громче провозгласил:
— За великого Его Величество короля! За «благословенного сына Провидения»!
Сотня с лишним дворян в зале послушно повторила тост и осушила свои бокалы. Едва Наполеон опустился в кресло, как сидевший слева от него вельможа с рябым от оспы лицом угодливо склонился к нему:
— Полковник Бувенаба, я уверен, в ваших жилах течёт итальянская кровь, оттого-то Милану и суждено было быть освобождённым именно вами!
Наполеон нахмурился:
— Итальянская кровь? С чего вы взяли?
Вельможа, явно не заметив перемены в его лице, продолжал лебезить:
— «Бувенаба» — да ведь это же чистейшая итальянская фамилия! Любой житель Апеннинского полуострова с первого звука признает в вас своего.
Он ещё и обернулся к окружающим, самодовольно ища поддержки:
— Не правда ли, господа?
Зал тотчас наполнился одобрительным гулом. Миланские аристократы искренне полагали, что назвать кого-то «своим» — значит выразить самую тёплую приязнь. Однако лицо Наполеона помрачнело, и он с нарочитой резкостью покачал головой:
— Нет. Я — француз. Во мне нет ни капли итальянской крови.
Да, он давно уже не был тем корсиканским мечтателем о независимости. Теперь он был только одним: французским старшим офицером, что сражался бок о бок с Его Высочеством дофином в Южных Нидерландах и пронёсся во главе французской армии сквозь всю Ломбардию, покрыв себя неувядаемой славой! Какая ещё итальянская кровь? Это всего лишь слабые, завоёванные им, вынужденные безропотно платить дань и не смеющие пикнуть. Как можно иметь хоть что-то общее с этими жалкими людьми?
Вельможа со следами оспы на лице всё ещё не осознал промаха и, сохраняя заискивающую улыбку, попытался возразить:
— Да как же? Ваша фамилия с первого звука…
Наполеон с силой грохнул бокалом о стол, и в зале разнёсся гулкий удар:
— Я не намерен повторять дважды! Я — француз.
Миланские аристократы в ужасе переглянулись и, пригнув головы, затихли. Даже музыканты в оркестре, испуганно замерев, опустили инструменты, и в зале на миг воцарилась звенящая тишина.
Джузеппе бросился сглаживать неловкость:
— Полковник Бувенаба, прошу вас, не гневайтесь! Граф Гонелла ни в коей мере не хотел нанести вам обиду. Кстати, он пожертвовал на вашу армию сто тысяч франков — разве это не свидетельствует о его искренности?
Гонелла, прошибленный холодным потом, торопливо закивал:
— Я… я приношу извинения за свою бестактность. О, да, сто тысяч франков, совершенно верно, я дал сто тысяч…
На деле он внёс лишь восемь тысяч, но сейчас не посмел и заикнуться об этом: сто так сто, лишь бы утишить ярость полковника Бувенаба. Лицо Наполеона немного смягчилось, и он, подняв бокал, кивнул Джузеппе. В зале вновь зазвучала тихая, плавная музыка.
Когда ужин завершился, Наполеон не остался на бал, а, сославшись на безотлагательные военные дела, вернулся в свой штаб, разместившийся на вилле барона Тремеллони. Войдя в кабинет, он немедля взялся за прошение: переменить фамилию «Бувенаба» на более французскую — «Бонапарт». Теперь он был главой дома Бувенаба, и от него зависели карьеры всех его братьев; реши он переменить фамилию — никто не посмеет перечить. Закончив писать, он отдал бумагу письмоводителю на правку, а затем сам перебелил два экземпляра. Один велел отослать в Королевскую комиссию Версальского дворца, ведавшую дворянскими состояниями, другой — министру по делам сословий. Покончив с этим, он с облегчением перевёл дух. Отныне и навеки он — коренной француз!
Наутро старшие офицеры корпуса собрались в штабе на военный совет. Виктор первым доложил, как идёт очистка Милана от остатков австрийских приверженцев: на сей час уже взято под стражу более двухсот человек; почти все мало-мальски заметные австрийцы брошены в тюрьму, и облава продолжается. Едва он закончил, Мармон тотчас напомнил:
— Господин командующий, нам надобно как можно скорее двинуться к Генуе. Генерал Димобен уже более месяца осаждён врагом…
Наполеон слушал, но не произносил ни слова. В действительности он уже получил от Димобена два отчаянных послания с мольбой о помощи, где тот прямо сообщал, что положение Генуи сделалось чрезвычайно опасным.
— Господин командующий?
Мармон хотел прибавить ещё что-то, но Наполеон взмахом руки остановил его:
— Сейчас для нас важнее всего — как можно скорее очистить Ломбардию от остатков врага. Иначе, стоит нам двинуться на юг, как наши тылы в любую минуту могут быть перерезаны.
Да, после бегства Больё во всей Ломбардии по разным городам набиралось от силы две тысячи австрийцев, да и те — всего лишь местная стража, почти не способная к полевому бою. Однако, когда Наполеон не слишком горел желанием идти на выручку Генуе, эти силы представляли «серьёзную угрозу».
— Но… — начал было Мармон.
Наполеон продолжил, не давая ему возразить:
— У генерала Димобена огромный опыт, австрийцы не смогут разбить его так быстро. Стоит нам полностью овладеть Ломбардией — и мы выстроим оборонительный рубеж по По, перерезав сообщение между западной Италией и Австрией.
Главные силы Меласа ныне стояли вокруг Генуи, и выходило, что Наполеон, замкнув Ломбардию и Альпы, брал их в стратегическое окружение с гораздо более широкого масштаба.
— К тому же Мелас наверняка бросит Геную и предпочтёт дать нам решительное сражение. Тогда давление на генерала Димобена спадёт само собой.
Не оставляя подчинённым времени на возражения, он принялся раздавать приказы:
— Капитан Груши, с двумя кавалерийскими эскадронами немедленно выступайте на Варесе. Майор Мармон, с Третьим пехотным полком овладеть Комо и Бергамо. Подкрепления Меласа прибудут к Милану не раньше чем через неделю, и к тому времени вы должны завершить операции и возвратиться.
— Слушаю, господин командующий!
Покуда Наполеон готовил бросок на Милан, Генуя изнемогала в тяжких боях. Во французском полевом штабе Димобен, растирая оглохшие от канонады уши, прокричал штабному:
— От полковника Бувенаба до сих пор никаких вестей?
Тот, так же напрягая голос, отвечал:
— Пока нет, господин генерал. Я уже трижды высылал людей через вражеские кордоны, но никто не вернулся.
Земля вдруг ощутимо дрогнула — судя по всему, поблизости разорвалось ядро из тяжёлого орудия. Англичане морем доставили Меласу несколько двадцатичетырёхфунтовых пушек, бивших на огромную дистанцию, и теперь они наводили ужас на генуэзские позиции. Димобен, казалось, уже привык.
— Надолго ли хватит продовольствия и боеприпасов?
— Ядер и пороха довольно ещё на полмесяца, но еды осталось меньше чем на неделю.