Значение Парижской полицейской школы для французской армии давно уже переросло рамки простого учебного заведения. Она стала символом армейского духа, источником уставных норм выучки и передовых приёмов боевого командования.
Оттого нынешнее событие выходило далеко за пределы скромной годовщины и больше походило на грандиозный праздник всех вооружённых сил.
Едва Его Высочество наследный принц показался в виду собравшихся, Массена тотчас же зычным голосом скомандовал:
— Смирно! Равнение на середину!
От площади перед воротами Военной академии до самого плаца с южной её стороны тысячи офицеров и солдат в едином движении, с мерным шелестом, подобным накату волны, разом приняли стойку «смирно» и устремили взоры на наследного принца.
Окружённый толпою офицеров, Жозеф проследовал на плац, способный вместить до десяти тысяч человек, и поднялся на смотровую трибуну с северной стороны.
Стоявшие на плацу солдаты все как один до предела расправили грудь и задрали голову, снедаемые единым желанием: пусть Его Высочество заметит именно его.
Да, чести попасть на эту годовщину удостаивались далеко не все — лишь отличившиеся на поле боя или части, признанные отборными.
Жозеф обвёл взором строй, набрал в грудь воздуха и звучно произнёс:
— Я счастлив, что могу как начальник школы переживать вместе с вами это славное мгновение!
— Парижская полицейская школа — великая кузница офицеров, рождённая под знаком славы. Она ради безопасности и процветания Франции…
Следуя заведённому обычаю, он сперва обрисовал лучезарную историю Парижской полицейской школы, а затем принялся перебирать занимательные происшествия, связанные с каждым выпуском, то и дело вызывая на лицах офицеров и солдат невольные улыбки сочувствия.
К нынешнему выступлению Жозеф готовился битых полмесяца. Да, ранние дни, когда школа лишь создавалась, он ещё помнил, но с той поры, как число обучающихся перевалило за три тысячи, ему оставалось лишь заучивать составленные справки.
Однако именно эти трогательные мелочи и рождали у всех офицеров и солдат живое ощущение душевной близости с Его Высочеством.
Едва Жозеф завершил вступительное слово, как празднество началось.
Сперва — пышные церемонии прохождения войск, затем — выступление военного оркестра, показательные стрельбы, рассказы увешанных наградами солдат о пережитом на поле брани…
Лишь к пяти часам пополудни участвовавшие в торжестве солдаты были временно отпущены — на завтра и послезавтра намечались ещё показательные тактические учения.
В актовой зале Военной академии собрались сотни офицеров от чина полковника и выше, ожидая прибытия Его Высочества наследного принца. В этом, собственно, и заключалось главное ядро всего торжества.
Несколько офицеров бывшей Итальянской армии со смешанным чувством поглядывали на Массену и Моро, сидевших в первом ряду. Там же подобало находиться и генералу Бонапарту, но все они знали, что теперь он помещается под стражей в жандармской тюрьме.
Один полковник наконец не сдержался и тихо проворчал:
— Генерал, конечно, нарушил армейский порядок, но ведь он хотел лишь проучить австрийцев.
С того «самовольного выступления» минуло уже больше месяца, и высшие офицеры по большей части успели разузнать подоплёку.
Сидевший подле него офицер кивнул:
— Генеральный штаб на сей раз обошёлся чересчур сурово. За такое впору было сделать выговор, в крайнем случае понизить в звании, а его отдали под военный трибунал.
Ещё один бригадный генерал, покосившись по сторонам, нагнулся к ним и прошептал:
— Я слыхал, что генералу на сей раз, весьма возможно, грозит ссылка.
Все офицеры, качая головами, вздыхали.
Тот же полковник глухо проговорил:
— Надобно вместе ударить челом Его Высочеству и просить о помиловании генерала.
— Верно! У генерала боевые заслуги огромны, Франция не может без него.
— Я немного погодя возьму слово и обращусь к Его Высочеству, а вы дружно поддержите меня…
Сидевший впереди Моро обернулся, метнул на эту кучку людей взгляд, нахмурился и знаком приказал своим подчинённым отсесть от них подальше.
Вскоре в залу размашистым шагом вошёл Жозеф — в безупречном кавалерийском мундире, с двумя орденами на груди.
Все офицеры вмиг с шелестом поднялись и замерли навытяжку.
Жозеф приподнял треуголку, веля им садиться.
И когда все уже ожидали, что наследный принц огласит указ о производствах или преподаст отеческое наставление, он вдруг громогласно заговорил:
— Я знаю: вам тошно сидеть здесь без дела. Вам не нужна эта годовщина. Вам тягостно слушать мои пустые речи. Вы хотите сейчас же принимать парад в Вене, или громить ядрами Потсдам, или принимать капитуляцию в Кёнигсберге, или идти походом до низовий Дуная.
У большинства офицеров в зале мгновенно зажглись глаза, и они взволнованно стиснули кулаки.
Жозеф продолжал:
— Знаю. Вы думаете: у Франции — отборнейшие солдаты Европы, лучшее оружие, и ей по силам разом сражаться на два фронта — и с Австрией, и с Пруссией — и разбить их!
— Вы думаете, что нашим капсюльным ружьям и нашим пушкам место не на складах, а на Польской равнине, у подошвы Карпат!
Он обвёл взглядом собрание, будто различая гулкий стук их сердец, и чуть понизил голос:
— Верно. Наша армия способна на это, я совершенно в том убеждён.
— Но что будет потом? Я хочу, чтобы вы хорошенько представили себе, перед каким лицом мы тогда окажемся.
И тут же повернул речь:
— Не знаю, доводилось ли вам видеть, как грызутся бродячие псы.
— Мне — доводилось.
— Обыкновенно есть среди них один самый свирепый «вожак», дородный и могучий, и он намертво вцепляется в того, кто бросил ему вызов, и рвёт его.
— Но и молодые псы тоже впиваются в него, не разжимая зубов, отчаянно мотая головой, валят с ног, катаются клубком.
— Иная такая схватка длится битый час с лишним. И, если не стрясётся беды, вожак в конце концов одолеет — прогонит или загрызёт соперника.
Он опять устремил взор на офицеров:
— Итак, полагаете ли вы, что Франции пристало стать «вожаком» Европейского континента и загрызать всех, кто дерзнёт нам перечить?
В зале стояла гробовая тишина. Сотни глаз неотрывно глядели на Его Высочество, ловя продолжение.
Жозеф с силой взмахнул рукой:
— Нет! Мы не «вожак». Будь ты хоть трижды свирепым вожаком, и тебе могут перегрызть кость или загноить рану. А тогда стервятник, что сидит на том берегу Пролива, улучит миг — и примется рвать нашу плоть.
— Посему Франция должна быть львом! Царственно взирать на континент и пользоваться всей добычей. Когда нужно — мы в любой миг прихлопнем лапой любого пса, а сами не получим и царапины.
— Да и стервятник — пусть только спустится на землю покормиться, — и его мы растерзаем в клочья.
Он перевёл дух:
— Запомните: покуда мы ещё не выросли в истинного льва, надобно избегать того, чтобы нас втянули в грызню с прочими «псами». Такая грызня лишь ранит нас, пускает кровь и подтачивает силы.
— Ныне Франции потребно крепить рынки, развивать промышленность и земледелие, приращивать народ.
— Мы должны достичь того, чтобы в любой миг без колебаний выложить на войну несколько миллиардов франков, не пошатнув государственных финансов, — и тогда уже не будем опутаны положением грызущихся «псов».
— Одновременно нам предстоит начать вторую военную реформу.
— Да, довольствоваться достигнутым — значит пятиться назад. Пруссия и Австрия очень скоро начнут перестраивать свои армии по нашему образцу, а британцы уже сформировали новое войско, чрезвычайно схожее с нашим.
(Конец главы)