Миделбург, важный оплот на юго-западе Голландии.
Весть достигла города вчера во второй половине дня. И едва она разнеслась, город в единый миг погрузился в молчание.
Лавки закрылись все до единой. На улицах почти не видно было прохожих. Редкие торопливые фигуры спешили укрыться в деревне.
Вчера поутру голландская Национальная гвардия Миделбурга продержалась лишь два часа и была рассеяна французами.
С тех пор как герцог Йоркский увёл союзные войска к Люксембургу, в Голландии не осталось более ни одной силы, способной сразиться с французской армией.
Корпус Лефевра двигался на север, не встречая ни малейшего сопротивления, и занял все голландские провинции к югу от Ваала практически в темпе марша.
В Миделбурге никто не знал, что станут делать оккупанты, и густой, точно наводнение, страх затопил прибрежный город.
Наконец, когда солнце вновь перевалило зенит, с восточной стороны смутно донеслась полковая дробь.
Все тотчас накрепко заперли двери и окна и, затаив дыхание, принялись выглядывать в щели.
Полчаса спустя отряд в белых мундирах, верхом на рослых конях, проследовал по центральной городской улице. Копыта мерно и звонко зацокали по булыжной мостовой.
В сером двухэтажном доме у дороги немолодая женщина, глядя на золотистое знамя с ирисом, пролепетала, обращаясь к мужу:
— Я слыхала, эти ужасные создания каждый день поедают лягушек, чтобы пополнить свою колдовскую силу, оттого никто и не в силах одолеть их…
— Дурища, — муж покосился на неё. — Чем про такую чушь толковать, ты бы лучше подумала, где мы хлеба раздобудем, ежели французы разграбят городские амбары.
В скором времени французские солдаты исчезли из виду; они лишь наклеили на стены объявления и более ничем о себе не напоминали.
Мужчина осторожно выбрался из дому, взглянул на листок и с мольбой повернулся к соседу:
— Дражайший господин ван Левен, что здесь написано?
Тот, понизив голос, ответил:
— Французы пишут, что они лишь преследуют армию, вторгшуюся во Францию по решению Генеральных штатов, и не станут причинять зла мирным жителям, а также не будут ни грабить, ни обкладывать податями.
И верно: в городе всё время царило спокойствие, и лишь перед самой темнотой кто-то передал весть, что французы забрали оружие из полицейского участка и отступили.
Жители Миделбурга вздохнули с невыразимым облегчением, словно очнувшись от страшного сна.
Наутро лавки одна за другой начали открываться, и, не считая того, что цены на съестное чуть-чуть подскочили, казалось, ничего вовсе не произошло.
Та самая женщина, что опасалась французского колдовства, стоя в очереди у булочной, говорила стоявшей позади неё соседке:
— А ведь, ежели вдуматься, французы вовсе не так уж и страшны.
— Да уж, подлинно так! Тот французский офицер даже дал моему сынку ячменную карамельку. Боже мой, а я-то уж думала, мальчику несдобровать…
Стоявший перед ними рослый мужчина вздохнул:
— По мне, так французы — воистину воплощение цивилизованности. Наши парламентские солдаты, прихвостнями увязавшись за австрийцами, вторглись в Валлонию и были биты жесточайше. А теперь пришли французы — и всего-то лишь расклеили листки да тихо-мирно ушли.
Кто-то согласно подхватил:
— Верно! Господам в Амстердаме должно быть совестно до крайности.
— Парламенту надобно принести французам извинения!
Женщина с чувством закивала и вдруг услышала голос проходившей мимо молоденькой девушки:
— А до чего же хороши собой были те два французских солдата…
Точно такие же сцены разыгрывались в Бреде, Хертогенбосе, Неймегене и других городах: французские войска повсюду удостаивались горячих похвал голландцев.
А в это время передовые французские отряды уже форсировали Ваал и продвигались к Утрехту — южным воротам Амстердама.
Там наскоро собранные голландским парламентом неполные четыре тысячи новобранцев ещё не начали боя, а исход его был уже предрешён.
.....
Фианен, городок в восьми километрах к югу от Утрехта.
Французы арендовали к югу от города лавандовую усадьбу — она служила для медосбора, — и даже уплатили за это десять тысяч франков аренды, выложив деньги прямо на месте.
В просторной зале второго этажа усадебного дома Жозеф, положив голову на гладкие чёрные шёлковые чулки, с блаженством вдыхал исходивший от девушки успокоительный аромат и, смежив веки, вкушал редкие мгновения покоя.
Чёрные шёлковые чулки облегали пару стройных и упругих красавиц-ног, исполненных восхитительной эластичности; они были много покойнее лучшей латексной подушки, какую он знавал в прежней жизни.
А хозяйка этих ног сейчас мягко массировала ему виски. Тонкие её пальцы, точно резвые эльфы, при каждом касании с его кожей рождали волны лёгкого трепета.
Жозеф и хотел бы в столь благостной обстановке поразмыслить о грядущем устроении Европы, но нежные ладошки и едва уловимое благоуханное дыхание, веявшее откуда-то сверху, не давали ему собраться с мыслями.
Он про себя со вздохом признал справедливость старинной мудрости: «у кормила державы — с ясной головой, а на коленях красавицы — в хмелю». Истинно: лишь покинув девичьи колени, и можно обрести трезвый ум для раздумий о власти.
Немного погодя сверху донёсся нежный голос Камелии:
— Ваше Высочество, а-а…
Жозеф, не открывая глаз, послушно разомкнул губы, и на язык ему опустился крохотный кусочек орехового печенья. Вслед за тем звякнула серебряная вилочка о фарфоровое блюдце, и «эльфы» вновь запорхали по его лбу.
Но блаженные мгновения всегда коротки. Ещё и блюдца печенья он не доел, как за дверью послышался осторожный стук Эмана:
— Ваше Высочество, согласно вашему расписанию, через двадцать минут вы изволите принимать голландского премьер-министра господина Кэмпбеллена и сопровождающих его лиц.
Жозеф с превеликой неохотой разомкнул вежды, страшно не желая прерывать этот редкий отдых.
Камелия же, подарив ему нежнейшую улыбку, склонилась и поцеловала его в лоб:
— Ваше Высочество, сейчас вы нужны Франции.
Жозеф перевёл дух и поднялся. Камелия проворно подала ему сюртук и помогла одеться:
— Я дождусь вас.
.....
Полчаса спустя на открытой площадке для просушки лаванды Кэмпбеллен и с ним целая вереница высших голландских сановников отвесили Жозефу глубочайшие поклоны и с крайней почтительностью расселись вокруг нарочно выставленного под открытым небом деревянного стола.
Немного выждав, Кэмпбеллен заметил, что французский дофин, кажется, любуется дальними лавандовыми полями; бросив взгляд на сотню французских солдат с ружьями, стоявших на страже по всему периметру, он судорожно сглотнул и с трудом заговорил:
— Ваше Высочество, касательно этой войны… Парламент смиренно молит вас даровать нашему государству возможность достойно прекратить её.
Ещё когда французы изготовились переправляться через Ваал, голландский парламент приступил к обсуждению капитуляции.
Было яснее ясного: Англия, Пруссия и Австрия Голландию уже списали.
С теми жалкими силами, что оставались, у голландцев не было ни единого шанса сдержать французов. Единственным выходом оставалась сдача.
Больше всего Кэмпбеллен опасался, что Франция попросту не примет капитуляции, ведь французским войскам оставалось лишь продолжать движение, и самое большее через неделю они уже вошли бы в Амстердам.
Он даже был готов к тому, что дофин и вовсе не соблаговолит его видеть. Однако, по счастью, дофин даровал ему эту возможность.
Жозеф равнодушно кивнул и подал знак Эману.
Тот немедля выложил перед Кэмпбелленом бумагу и произнёс:
— Вот условия прекращения войны, требуемые Его Высочеством.
(Конец главы)