Теодор про себя облегчённо выдохнул.
В конце концов, во всей Баварии сейчас не было боеспособных войск, и, вздумай французы попросту отнять его угольные копи, у него не хватило бы духу отказать.
К счастью, французы всё же оставляли львиную долю рудников ему, и с этим ещё можно было смириться.
Теодор кивнул:
— Благодарю вас за доброе намерение. Осмелюсь спросить, сколько же средств потребуется внести нашей державе для вступления в пай?
Сегюр поднял в его сторону бокал:
— Все средства и оборудование предоставит Французский промышленный фонд развития. Вам же довольно будет внести в качестве пая владетельные грамоты на те рудники. Ах да, потребуется также, чтобы местные власти в Ипхофене помогли набрать шахтёров.
У Теодора загорелись глаза.
Прежде он полагал, что французы заставят его самого раскошеливаться, а сами задаром получат долю в копях.
Оказалось же, что все средства вкладывают именно французы!
В Ипхофене, конечно, имелся уголь, но на протяжении столетий там лишь слегка ковыряли выходящие на поверхность пласты и никогда не вели крупной разработки.
Если французы дают деньги, то для него это равносильно тому, чтобы задаром обзавестись большою угольною шахтой.
На какой-то миг ему даже подумалось, что французская доля в сорок пять процентов, пожалуй, слишком мала.
Он торопливо чокнулся с Сегюром:
— За баварско-французскую дружбу! Я непременно велю подобрать самых лучших работников!
Разумеется, Жозеф вкладывал средства в баварский уголь вовсе не ради благотворительности.
Постройка крупной шахты была лишь первым шагом.
Ведь только заполучив обильные и дешёвые поставки угля, баварцы обретут охоту приобретать паровые машины.
В Баварии были превосходно развиты чугунолитейное дело, обработка строительного камня и солеварение — то есть как раз те отрасли, где паровые машины могли показать себя во всей красе.
Когда ипхофенская шахта заработает, французские паровые машины потекут в Баварию бесперебойным потоком.
А что, если баварские заводчики не пожелают пробовать новшества?
Тогда Франция выберет несколько крупных предприятий, вложит в них средства и пришлёт своих механиков, чтобы те помогли произвести техническое переоснащение.
Когда же прочие заводчики увидят, что им не угнаться за соседями, им останется лишь или последовать их примеру и завести паровые машины, или разориться и быть скупленными теми же соседями.
А по своим размерам среди германских государств Бавария уступала только Австрии и Пруссии, так что она сулила французским паровым компаниям весьма изрядный сбыт.
К тому же важнейшие рычаги управления этой шахтой оставались в руках Франции.
Иными словами, как добывать уголь, кому и по какой цене его продавать — всё это решала Франция.
Когда же промышленная революция охватит большую часть Европы, станет ясно, сколь драгоценен уголь. Тогда ипхофенская шахта сможет поставлять его французским предприятиям по себестоимости.
В сравнении с контролем над ключевыми ресурсами все предварительные вложения были сущим пустяком.
Да и эти «пустяки» оставались в своём же кармане: оборудование для шахты будет сплошь закуплено во Франции, управляющие и механики — тоже французы.
Выходит, что средства Промышленного фонда развития, сделав круг, вернутся во французскую казну.
По сути, деньги, вложенные ныне в Баварию, были те самые, что британцы «преподнесли» Франции во время недавней атаки на её золотой запас.
А отчего же Баварии оставляли бо́льшую долю в шахте?
Разумеется, для того, чтобы она почувствовала сладкий вкус выгоды.
Тогда в будущем и железные рудники Зульцбаха, и свинцово-цинковые копи Шварценфельда, и медные рудники горы Фихтель — всё это можно будет разрабатывать совместно с Францией.
Да, полезных ископаемых в Баварии было и впрямь немало.
Именно поэтому промышленная революция в Германии, начавшись довольно поздно, затем пошла столь бурными темпами: уж очень богаты были германские земли углём и железом.
Жозеф как раз и намеревался загодя расставить свои фигуры, чтобы как можно полнее поставить эти ресурсы на службу Франции.
.....
Северная Италия.
В восьми километрах к северу от Тренто многотысячная австрийская армия, выдерживая строжайший порядок, развернулась с востока на запад и шаг за шагом надвигалась на этот стратегический узел — Тренто.
Стоило овладеть им — и можно было бы с юга войти во взаимодействие с Мантуанской твердыней, значительно облегчив её оборону.
Да, от Клесса досюда было менее сорока километров, но Альвинчи, стремясь сохранить сосредоточение сил и неуклонно продвигаться вперёд, шёл целых одиннадцать дней.
А тем временем Наполеон с двадцатью тысячами солдат уже обошёл Альвинчи с запада и оказался у него в тылу на фланге.
Правофланговые корпуса Ожеро и Мармона также вышли к левому берегу реки Авизио, и до левого фланга австрийцев им оставалось лишь восемь километров.
Они прошли почти на семьдесят километров больше, нежели Альвинчи, но успели завершить окружение прежде, чем австрийцы начали штурм Тренто.
У городка Молвино Наполеон лично пересчитал боезапас и поставил галочку в своей записной книжке.
По правде, ему вовсе не было нужды это делать: с ним шёл Второй Королевский конно-артиллерийский батальон, и превосходная выучка его людей исключала саму возможность нехватки снарядов перед боем. Просто Наполеон слишком долго командовал негодными войсками и приобрёл эту привычку.
Пробежав глазами свою записную книжку, он обернулся к стоявшему подле Люсьену:
— Передайте солдатам: нынче вечером всем как следует отдыхать. На рассвете мы переходим в общее наступление на врага.
— Слушаюсь, господин генерал.
Люсьен повернулся, чтобы идти, но Груши с сомнением произнёс:
— Господин командующий, но мы ещё не установили связи с корпусом Ожеро…
При тогдашних средствах сообщения двум отрядам, разделённым полутора десятками километров, не снестись друг с другом было делом самым обыкновенным.
Наполеон поднял руку, прерывая его:
— Я уверен, что они в назначенный час непременно будут на указанных позициях.
Его части стояли слишком близко к австрийцам, и любое промедление здесь грозило тем, что вражеские гусары могли их обнаружить.
Тогда внезапный удар обернулся бы затяжным позиционным боем.
А Наполеон желал одного: быстро и окончательно истребить корпус Альвинчи.
Наутро погода выдалась на редкость ясной, и Альвинчи уже различал в подзорную трубу строения Тренто.
Он невольно глубоко вздохнул.
Войска, бывшие в его руках, оставались последними силами империи, и потому нельзя было допустить ни малейшей оплошности, иначе вся империя окажется под жерлами французских пушек.
Он обернулся к стоявшему подле ординарцу и глухо произнёс:
— Приказываю генералу Косдановичу ускорить продвижение и вместе с кавалерией отрезать французам пути отхода на юг.
— Корпусу Бахахазы завтра в полдень одновременно с центральной колонной начать штурм Тренто…
Он не успел договорить, как с северо-запада смутно донеслись пушечные выстрелы. Он нахмурился и обернулся в ту сторону:
— Послать гусар, пусть выяснят, в чём дело!
Полчаса спустя канонада, казалось, сделалась только гуще. И тут наконец примчался ординарец от Косдановича и с перекошенным от страха лицом доложил:
— Господин фельдмаршал! У нас в тылу, на фланге, появились огромные силы французов. Не менее десяти тысяч.
Альвинчи окаменел лицом. Он был так осторожен! Как же всё-таки французы сумели подстеречь его?!
Он и не догадывался, что именно из-за его чрезмерной осторожности и черепашьей скорости продвижения Наполеон и получил возможность обойти его и зайти в тыл.
(Конец главы)