Человек не меняется просто так.
У каждой жизни есть своя инерция, неизменно тянущая назад — в исходную точку.
Порыв переломить судьбу длится недолго.
Вскоре разум берут в осаду всевозможные самооправдания, и стоит лишь однажды дать слабину, как человек кубарем катится по накатанной колее обратно к прежнему себе.
Из этой бесконечной дурной бесконечности и состоит существование большинства смертных.
Однако есть те, кто вырывается из этого рабства и перековывает себя заново.
В этом мире такой породой были кадеты, переступившие порог Имперской Академии.
Обладая врожденным даром и фанатичным упорством, они загоняли себя за грань физических и ментальных возможностей, одержимые жаждой стать абсолютными триумфаторами.
Ради этой цели они ни на йоту не шли на сделку с собственной совестью.
Они шли вперед по избранной тропе, словно танки, проломив себе дорогу в стены цитадели, куда открыт доступ лишь исключительным талантам эпохи.
«Но на этом всё и заканчивается».
Пережив почти тысячу регрессий, я подметил одну закономерность: запала этих уникумов хватает ровно до поступления.
Если переводить на реалии моего прошлого мира, это классический южнокорейский синдром: «Я поступил в Сеульский национальный университет, значит, жизнь удалась, можно расслабиться».
Иными словами, кадеты Академии были пьяны.
Они упивались собственным статусом признанной элиты Империи.
А обитатели S-класса захмелели пуще прочих.
Находясь на недосягаемой вершине среди лучших из лучших, они куда легче становились заложниками собственного высокомерия и почивали на лаврах.
Впрочем, если спросить, так ли уж порочно подобное мироощущение в обычных обстоятельствах, ответ был бы отрицательным: пожалуй, нет.
Если ты через пот и кровь выбил себе место на лучшем факультете главного вуза страны, да еще и держишься в топе потока...
Разве не заслужил ты право немного задрать нос и погреться в лучах собственного триумфа?
Откровенно говоря, даже плестись в хвосте такого заведения — уже колоссальное достижение.
Это же вершина из вершин.
Поэтому в мирное время на подобную спесь и юношеский максимализм можно было бы снисходительно закрыть глаза.
Более того, стоило бы даже похлопать парней по плечу, подбадривая: гордитесь собой, вы это заслужили.
Ведь тот адский труд, что они вложили ради победы, обычному человеку не под силу.
«Но ситуация в корне иная».
Что, если экономика страны со стопроцентной гарантией летит в бездну, и отвести катастрофу способны исключительно эти зазнавшиеся студенты?
Что, если гибель всего сущего предрешена, если они не выжмут из себя абсолютный максимум?
В таких условиях выбор невелик: остается лишь безжалостно браться за розги.
Когда прочие профессора робко оглядываются на высокородных герцогов, боясь задеть чувства их драгоценных чад, я обязан спустить этих барчуков с небес на землю.
Когда маститые преподаватели выстраивают щадящие курсы ради безаварийности отчетов, я обязан ломать кадетов через колено, выбивая из них дурь.
Когда замшелые консерваторы составляют гладкие программы для стабильного развития, я обязан бросать сопляков в жерло смертельного риска, ибо только так куется истинная сталь.
— Кх-х... Ы-ы-ы...
— Я... Я больше с места не сдвинусь... Ноги не держат...
Именно поэтому сегодня я выжимал из кадетов последние соки.
Заручившись высочайшим соизволением Елены и самой Принцессы, я продавил разрешение на полевую ночевку. Гонял студентов до седьмого пота весь световой день, а теперь готовил к лагерному постою под открытым небом.
Я загнал их на самый край истощения.
Но даже эти драконовские нагрузки — сущая детская забава по сравнению с тем, что начнется, когда легионы бездны пойдут на полномасштабный штурм. До нужного уровня готовности нам еще пахать и пахать.
Времени сюсюкаться с их нытьем у меня попросту нет.
— Ха-ха-ха! А воздух в лесу хорош!
— И не говори. Прямо как на загородном пикнике.
— Обожаю такие занятия, отличный курс!
А теперь взгляните на эти самодовольные, лоснящиеся физиономии кадетов S-класса.
От вида их безмятежной расслабленности меня берет злость за несовершенство собственной учебной программы.
Не подготовь я для этих умников персональное подземелье с сюрпризом, меня бы до конца дней грызло разочарование.
Коль скоро их боевые характеристики забиты под завязку и претендуют на безупречный гексагон, я намерен сполна удовлетворить их запрос на «достойный вызов».
Осталось лишь подвести стадо к заготовленной бойне.
Для этого я незаметно подал сигнал Еве через нейроинтерфейс.
Пора закидывать наживку.
Разобравшись с формальностями, Эд распорядился разбить походные палатки и расписал график ночных дозоров.
Раз уж они заночевали в дебрях Древнего Леса, где на каждом шагу рыщут хищники, часовые были вопросом выживания.
Приняв все базовые меры предосторожности, Эд собрал кадетов S-класса и сухо уведомил: у него возникли неотложные дела в лаборатории, он отлучится до рассвета, поэтому им строжайше запрещено покидать периметр лагеря.
Иными словами, возложил на них ответственность за дисциплину, чтобы никто не вздумал бродить по округе.
Большинство студентов высшего ранга лишь снисходительно пожали плечами и кивнули.
— В таком случае увидимся на утренней перекличке.
Вжух!
С этими словами Эд активировал доспех и с сухим треском репульсоров взмыл в темнеющие небеса.
Провожая взглядом удаляющуюся стальную фигуру, добрая половина кадетов невольно затаила дыхание: в безупречных обводах черной брони сквозила устрашающая грация, заставлявшая сильнее биться сердца воинов вне зависимости от их происхождения.
— Эй, народ! Кто за то, чтобы промочить горло?
Однако стоило строгому наставнику скрыться за кромкой облаков, как напускная дисциплина моментально испарилась.
Из тайников и подкладок сумок тут же извлекли припрятанные фляги с выпивкой и закуски. Лагерь задышал атмосферой тайной студенческой попойки.
И запевалами этого праздника непослушания, разумеется, выступили сливки S-класса.
Слепо уверенные в своем превосходстве, они искренне верили, что даже под хмельком без труда справятся с любой лесной напастью.
К тому же, насмотревшись за день на жалкие потуги плетущихся в хвосте однокурсников, они упивались собственным величием.
— Наливай! До дна!
Вскоре большинство сильнейших кадетов сбились в кучки вокруг костров.
Остальные ранги, с ног валившиеся от усталости, тоже потянулись к огню, надеясь заглушить ломоту в мышцах глотком крепкого эля и неспешным трепом.
В конце концов, втихаря опрокинуть стаканчик с верными товарищами втайне от всевидящего ока профессуры — святая традиция любого студиоза.
— Неужели они так и будут дуться друг на друга?
— И не говори. Сколько можно строить из себя ледяных статуй?
Несмотря на давнюю привычку вечно пререкаться, Изабелла и Эния всегда держались вместе, но сейчас между ними пролегла глубокая трещина.
Девушки демонстративно игнорировали существование друг друга с самого утра, разойдясь по разным углам поляны.
Лукас с Клэр наблюдали за этой картиной с неприкрытой тревогой.
В голове не укладывалось, как дружба, пусть шаткая и нервная, но длившаяся больше десяти лет, могла дать такую фатальную трещину из-за одного-единственного парня.
— Хоть убей, не понимаю, — с совершенно пустым лицом обронила вдруг Клэр.
Когда Лукас удивленно вскинул бровь, девушка пояснила:
— То, как эти две сцепились насмерть из-за Эдгара Фикса. Что в нем вообще такого особенного?
— ......
Клэр искренне не укладывалось в голове, почему из-за какого-то мужчины нужно перечеркивать всё прошлое.
Лукас тихо усмехнулся.
Поймав вопросительный взгляд подруги, он негромко произнес:
— Просто ты, похоже, единственная девушка на всем континенте, у кого к Эду стойкий иммунитет. Половина студенток Академии — да что там, половина дворянок всей Империи — сходят по нему с ума, а ты в упор не видишь в нем никакого очарования.
— ...Ну да. Он слишком идеален. Слишком правильный, прямо тошно. В нем есть что-то... ненастоящее, сказочное. Короче, не мой типаж.
Лукас с пониманием кивнул.
Он признал, что отчасти согласен с ее оценкой, но именно этот сияющий образ он сам долгое время пытался безуспешно на себя примерить.
— И всё же в Эде есть нечто особенное. Он умеет зажигать в людях мечту. Помнишь, как он рассказывал нам о бездне космоса?.. За ним хочется идти следом, не оглядываясь.
Лукас признался, что именно Эд сорвал с него невидимые кандалы.
Комплекс неполноценности, порожденный знатной матерью-герцогиней и безродным наемником-отцом, долгие годы душил его изнутри.
Эд буквально выдернул его из этой ямы.
Пока сам Лукас отчаянно натягивал на себя маску безупречного аристократа, пытаясь смыть клеймо «бастарда», Эд сломал саму сословную систему, доказав собственным величием, что благородство духа стоит выше любых родословных грамот.
Через пример Эда он уяснил: истинное достоинство не выпрашивают у толпы, его утверждают собственной силой.
— ...Оглядываясь назад, я сгораю от стыда. То, как я раболепно ловил одобрительные взгляды светских снобов... вся эта дешевая показуха, наглаженная вежливость. Жалкая гордыня, заставлявшая меня казаться совершенством во всем.
Лукас скривил губы в горькой усмешке, препарируя прежнего себя.
В прошлом он готов был расшибиться в лепешку ради благосклонного кивка аристократов, лишь бы стереть насмешливый шепоток за спиной: «Смотрите, идет сын наемника».
Пока его мать, герцогиня Адела, в одиночку переламывала хребет светскому презрению и утверждала титул грозной Императрицы Востока, он, ее сын, малодушно плясал под дудку чужих пересудов, методично уничтожая собственную личность.
— Поэтому я счастлив называть Эда своим другом. Кажется, я наконец нашел человека, за которым можно расти... Наверное, поэтому Эния с Изабеллой так отчаянно тянутся к нему. Они видят то же самое.
Лукас пространно рассуждал о мотивах девушек, отвечая на скептицизм Клэр.
Девушка лишь тепло улыбнулась.
Она шутливо ткнула его кулаком в плечо, заметив, что с такими речами этот любовный треугольник рискует превратиться в четырехугольник.
Лукас фыркнул от смеха, отмахиваясь:
— Да брось ты, я серьезно. Эд обладает странным магнетизмом. К нему тянутся буквально все. Даже...
Лукас внезапно осекся на полуслове.
Перед мысленным взором некстати возник образ матери.
Прекрасная правительница Востока, Адела Эльмар, едва перешагнувшая тридцатисемилетний рубеж.
Женщина, которая всю жизнь смотрела на мужчин как на пустое место и за долгие годы не удостоила теплой улыбкой никого, кроме него, своего сына... рядом с Эдом вела себя как смущенная девчонка.
Та, чей день был расписан по секундам в железном графике тренировок и государственных дел, не моргнув глазом ломала все расписания, стоило Эдгару Фиксу переступить порог поместья.
Она встречала юношу с таким выражением лица, будто из небытия вернулся ее погибший муж.
Мать, никогда не притрагивавшаяся к хмельному, заказывала к столу выдержанные вина; мать, годами не смотревшаяся в зеркало дольше необходимого, нервно поправляла прическу.
Подолгу топталась у туалетного столика, решая, стоит ли наносить макияж, а затем спешила навстречу гостю с лихорадочным румянцем на щеках и сияющими глазами.
Видеть, как суровая родительница теряет голову от парня его же возраста... было, мягко говоря...
В груди от этих воспоминаний разливалась странная, щемящая горечь, но Лукас раз за разом давил ее в зародыше привычным доводом: «Это же Эдгар. Против него устоять невозможно».
Ведь Эдгар Фикс до последней черты воплощал в себе идеальный образ «настоящего мужчины», о котором мать твердила ему с самого детства.
И она видела в нем равного. Мужчину, невзирая на разницу в годах.
— Даже? Договаривай, раз начал.
Клэр с любопытством подалась вперед, требуя продолжения фразы.
Лукас неловко потер затылок и замял тему:
— Да нет, ерунда. Просто констатирую факт: перед обаянием Эда мало кто способен устоять.
В воображении против воли вспыхнула дикая картина: мать, втиснутая в плотный строй между Изабеллой и Энией.
А следом, словно дурной морок, услужливо всплывал образ ухмыляющегося Эдгара из его дурацких кошмаров, вальяжно цедящего сквозь зубы: «Ке-ке-ке... А твоя матушка весьма недурна, пацан...»
Как справиться с глухой яростью, поднимающейся на поверхность при каждой подобной мысли, Лукас решительно не представлял.
Но из пучины нелепых терзаний его резко выдернул отчаянный, надрывный девичий крик.
— Помогите!!! Умоляю, кто-нибудь, помогите!
— ...Что за чертовщина?
Из темноты чащи, волоча окровавленную ногу и спотыкаясь на каждом шагу, к кострам ковыляла девушка.
Лукас с Клэр мгновенно вскочили на ноги и рванули навстречу незнакомке.
Кадеты, сидевшие за кружками, тоже побросали выпивку и бросились на подмогу.
Не добежав десятка шагов, раненая рухнула на траву, но подоспевший первым Лукас успел подхватить ее под мышки.
— Что с тобой?! Кто на тебя напал?!
— Хнык... Ы-ы-ы... Спасите... Умоляю, скорее... Если не успеть... Мою семью... Всех убьют...
— Тихо, успокойся. Сделай вдох.
Лукас опустился на колено и принялся накладывать фиксирующее плетение на ее ногу.
Подбежавшие Клэр и остальные кадеты наперебой засыпали бедняжку вопросами.
Девушка, давясь слезами, выдавила:
— В пещере... Там, где гоблины... Чудовище... Если не поспешить... Всех разорвут! Жителей нашей деревни, брата, отца...
Студенты в недоумении переглянулись.
Такие увечья от банальной гоблинской засады?
— Где это? Показывай направление.
— Тут близко... Если идти прямо на юг... Там расщелина в скале, и вход...
Лукас деловито кивнул.
Он выудил из кармана портативный кристалл связи, пытаясь вызвать Эда.
Именно этот артефакт профессор оставил им на случай экстренных происшествий.
— ......
Но эфир молчал.
Сколько бы Лукас ни слал импульсов, кристалл отзывался лишь глухим фоновым шипением.
Девушка вцепилась мертвой хваткой в его рукав, заливаясь слезами:
— Времени нет!.. Пока мы тут стоим... Эти твари... Они уже начали их жрать!
— ...Гоблины жрут людей заживо?
— Хнык... Да!.. Они другие... Не такие, как обычные гоблины!..
Лица кадетов окончательно помрачнели.
На шум переполоха наконец подтянулись зачинщицы ссоры — Изабелла с Энией.
Коротко обрисовав им суть беды, Лукас выпрямился во весь рост и обвел взглядом присутствующих:
— ...С профессором связи нет.
— ......
— А счет идет на минуты. Каковы предложения?
— ......
Над поляной повисла тяжелая тишина.
Но длилась она не дольше вздоха.
Один из кадетов скривил губы в снисходительной усмешке:
— Подумаешь, какое-то гоблинское логово.
— ......
— Мы лучший выпуск в истории Академии, элита Империи. Стыдно дрожать перед горсткой зеленых недомерков. Я за то, чтобы выдвигаться.
Миканко, занимавший двадцать шестую строчку в табели S-класса, решительно вскинул руку.
Его почин тут же поддержало большинство однокурсников, посыпались реплики в духе: «И то верно, чего огород городить из-за шайки карликов».
Лукас взвесил риски и согласно кивнул:
— ...Согласен. Профессор сам не одобрил бы наше бездействие. Долг имперского кадета — защищать подданных короны.
Произнося это, Лукас невольно скользнул взглядом по Энии и Изабелле.
Первая уверенно кивнула, положив ладонь на эфес, а вторая лишь равнодушно пожала плечами, давая понять, что ей глубоко плевать на цели вылазки.
— Операция может быть рискованной, так что выступаем только половиной нашего класса.
Лукас быстро отобрал тринадцать бойцов, включая себя, Клэр, Энию, Изабеллу и Шарлотту, после чего ударная группа растворилась в ночной чаще, взяв курс на указанную девушкой расщелину.
Оставшиеся в лагере студенты действовали слаженно: перестроились, удвоили посты наблюдения и перенесли пострадавшую крестьянку в пустующую палатку для оказания полноценной помощи.
Однако стоило пологу палатки опуститься, как заплаканное, искаженное болью лицо девицы мгновенно преобразилось.
Она холодно усмехнулась, стерла бутафорскую кровь с щеки и коснулась миниатюрного передатчика в мочке уха.
Под негромкий зуммер активации она сухо отчеканила в канал связи:
— Братец. Они заглотили наживку. Выдвинулись точно по маршруту.
— ...Отличная работа, Ева. На нашей стороне тоже всё готово к представлению.