— Предсмертные слова?
Этот странный вопрос Лу Синя мгновенно погрузил всё вокруг в тишину.
Обе стороны были явно напуганы.
У кого-то на лице отразилось недоумение.
Кто-то сразу насторожился и в панике оглянулся в густую ночную тьму.
Некоторые из тех, что стояли слева, поняв намек, с сочувствием посмотрели на шесть с половиной человек на пункте наблюдения. По их субъективному мнению, Лу Синь имел в виду сотрудников станции, и они разгадали его замысел.
Просто никто из них пока не связал этот вопрос с собой.
В подобных разговорах всегда крылось нечто зловещее, так что тишина затянулась надолго, никто не спешил отвечать.
Лу Синь тихонько вздохнул и перевел взгляд на одного из присутствующих.
Это был командир передового отряда. Часть его черепа была снесена пулей, и сквозь рану виднелся повреждённый мозг.
Но судя по его стойке и манере держаться, при жизни он был элитным бойцом.
Его единственный уцелевший правый глаз уловил взгляд Лу Синя. Словно желая подыграть, он шагнул вперёд первым и с улыбкой сказал:
— Если я погибну на этом задании, то хочу, чтобы господин Одиночка передал моей матери: пусть бережёт себя. В Лазурной Гавани всегда щедро платят компенсации, ей должно хватить на безбедную старость, только...
Он сделал паузу и усмехнулся:
— Главное, чтобы она снова не дала себя обмануть моему непутёвому дядюшке.
Лу Синь кивнул и тихо сказал:
— Я запомню.
Командир слегка опешил.
Он заговорил лишь потому, что все молчали, чтобы подать пример, и не ожидал, что Лу Синь отнесётся к этому настолько серьёзно.
— Я...
Видя, что командир высказался, другой боец, в чьём сердце всё ещё торчал кинжал, вдруг со смехом сказал:
— Всякое бывает, так что и я скажу. Если умру, пусть кто-нибудь передаст моему младшему брату, чтобы он хорошо учился. И если снова свяжется с уличной шпаной — пусть ему переломают ноги... Учёба — самое главное. И пусть поступает на гуманитарный.
— Звучит даже как-то забавно...
С улыбкой подхватил мужчина средних лет:
— Тогда и я скажу. Моему ребёнку только исполнилось три года, я всё думал вернуться и устроить ему праздник... Хочу, чтобы передали жене: я всё решил, пусть записывает его на курсы игры на фортепиано...
— В наше время полезно это или нет — неважно, главное, чтобы ребёнку нравилось.
...
Их словно прорвало. Они заговорили один за другим, и атмосфера стала заметно теплее.
Почти все двенадцать бойцов передового отряда высказали свои предсмертные слова. Люди на станции наблюдения справа тоже очнулись. Кажется, они начали что-то подозревать, невзначай приглядываясь к окружающим. Независимо от того, поняли ли они что-то в этот момент, у многих на лицах проступил глубокий ужас.
— Я... я тоже скажу...
Дрожащим голосом произнёс молодой исследователь со станции наблюдения. Его грудь давно сгнила, и куски плоти отваливались прямо на ходу. Он через силу выдавил улыбку:
— Я... я скоро женюсь. Даже выкуп в тридцать тысяч уже отдал, её семья... очень довольна.
— Если я не вернусь, передайте ей, чтобы нашла... нашла кого-нибудь...
По мере того, как он говорил, его деревянная улыбка становилась всё сложнее, смешиваясь с мучительной гримасой, а слова сливались в невнятное бормотание.
Внезапно он медленно осел на землю и заплакал:
— Нет... нет, я не хочу, чтобы она кого-то искала... Я знаю, что правильно и благородно было бы сказать, чтобы она жила дальше, но... но я правда не могу её отпустить.
Говоря это, он начал колотить себя кулаками в грудь:
— Я люблю её, я просто хочу, чтобы она вышла за меня...
Лу Синь смотрел, как он горько рыдает, а из его глазниц сочится вязкая, гнилая кровавая жижа.
От сильных ударов куски сгнившего мяса отрывались от его груди и шлёпались на землю.
...
Атмосфера стала леденящей. Только тусклый свет палатки и далёкие сигнальные огни освещали это место.
Паника начала заражать остальных. Глядя на рыдающего коллегу, кто-то, словно от удара током, начал в панике ощупывать себя с ног до головы, кто-то судорожно сжал грудь, пытаясь уловить биение сердца.
Пока они не задумывались над этим, у них не возникало никаких подозрений.
Но как только зерно сомнения закралось в их умы, сдерживать накатывающий ужас стало всё сложнее.
И этот страх чудесным образом обострял интуицию, подталкивая их к страшному озарению.
— Брат... Брат Чжан, посмотри, посмотри, у меня во лбу... дыра?
Кто-то резко всё осознал и начал яростно оттягивать кожу на лбу, чтобы показать пулевое отверстие соседу.
— Сейчас... дай посмотрю...
Другой изо всех сил таращил глаза, ожесточённо потирая их.
— У меня перед глазами всё расплывается, расплывается... уже пару дней как.
— Эт... это потому, что твои глаза лопнули...
...
Сначала это началось среди сотрудников станции наблюдения, а затем паника перекинулась и на бойцов передового отряда.
Изначально они просто настороженно следили за людьми на станции, но видя, как те начинают осознавать правду, бойцы тоже поддались этому влиянию. Они начали осматривать друг друга теми же методами, какими пользовались исследователи для поиска собственных ран.
И этот осмотр выявил массу жутких, противоестественных деталей. Бойцы в ужасе уставились на своих товарищей.
А как только они убеждались, что с напарником что-то не так, их пробирала дрожь, мысли перескакивали на самих себя, и лица мгновенно белели.
Осознание собственной смерти тоже было подобно заражению.
В глазах Лу Синя это выглядело как внезапное прозрение, будто человека долго терзали какие-то странности — почему окружающие начали его избегать, почему так тяжело дышать... Пока человек об этом не задумывался, любые улики подсознательно игнорировались. Но вдруг правда выходила наружу.
В мозгу будто проскакивала искра, и все те мелочи, на которые не обращалось внимания, всплывали в памяти разом.
...
— Бле-э-э...
Кого-то внезапно вырвало потоком багровой жижи.
Кто-то, словно только сейчас почувствовав невыносимую боль от ран, скорчился на земле в рыданиях.
Всё вокруг вмиг превратилось в ад.
Лу Синь стоял среди них, наблюдая за реакциями.
Всё это было частью его плана, но он ощущал внутри эмоции, которые планом не предусматривались.
Жизнь и смерть — понятия фундаментальные, но сейчас он своими глазами видел страдания и метания тех, кто застрял между ними.
...
— Как... как такое могло произойти?
— Я не хочу умирать, не хочу...
— Я же жив, я точно жив, почему вы говорите, что я мёртв?!
Крики боли и ужаса раздавались отовсюду. Лу Синь видел людей в их самом отчаянном состоянии. Вокруг находились уже не люди, а материализовавшиеся сгустки страданий. Они оседали на корточки, и не было муки страшнее той, что они испытывали сейчас. Некоторые в диком ужасе начали разрывать собственную грудь, словно желая вытащить сердце и доказать, что оно всё ещё бьётся.
— Нет, мы не виноваты...
— Это он, он! Это из-за него мы стали такими!
— Если мы его убьём, никто не узнает, что мы мертвы!
— Мы сможем вернуться, воспитать детей...
— И... и жениться на ней...
...
Это безумное страдание, бурля и накапливаясь, быстро приобрело иную форму. В ком-то из пучин крайнего ужаса естественным образом зародилась острая, почти осязаемая ненависть. Подобно приливу, она обрушилась на Лу Синя.
Ну конечно, это всё он.
Если бы не он, откуда бы они узнали, что мертвы?
Лу Синь почувствовал, как вокруг сгущаются сотни ледяных взглядов, и тихо вздохнул.
Он молча смотрел на их мучения, слушал их вопли и, разумеется, ощущал их ненависть.
Но впервые в жизни Лу Синь не ответил на эту ненависть враждебностью.