Лежа на её коленях, я слушал мерный скрип колес и понимал: на данный момент Эрик — последний в пищевой цепочке. В этом уравнении выживания он был самым бесполезным элементом, балластом, который тянул нас на дно.
Мои мысли прервались, когда нежная рука Элигии начала медленно поглаживать меня по волосам. На секунду в моей голове вспыхнула резкая, как удар тока, мысль: «Это ловушка. Она просто пытается усыпить мою бдительность». Я чувствовал, как энергия внутри меня снова начала мелко дрожать, превращая это мимолетное тепло в часть моего бесконечного страшного сна.
Но я не отстранился. Если она играет в заботу, я буду играть в покорность.
— Завтра, — прошептала она так тихо, что звук почти потонул в шуме дороги. — Завтра всё закончится.
Рассвет так и не пробился сквозь плотный слой тумана, окутавший ущелье. Повозка замерла на самой середине моста, и этот скрип тормозов прозвучал для меня как удар погребального колокола.
Я всё еще лежал на коленях Элигии. В моих мыслях начал назревать ответ на её вчерашний вопрос, но я прикусил язык.«Завтра Эрик будет лежать на сырой земле, — думал я, глядя в темноту над собой. — Но не расслабляйся, Элигия. Ты тоже, возможно, будешь там... если станешь лишней».
Её нежная ладонь всё ещё покоилась на моих пепельных волосах, но я чувствовал в этом жесте не любовь, а попытку укротить зверя. В моей голове, словно назойливая муха, билась одна и та же мысль: это просто способ усыпить мою бдительность. Ей нужно, чтобы я нанес удар. Ей нужно, чтобы я выжил ради неё.
Я смотрел на Элигию, и в моей голове окончательно сложился пазл. Ей выгодно, чтобы я выжил. Без меня Эрик прикончит её прямо здесь, на этих гнилых досках, и никакое знатное имя её не спасет. А если она всё же выберется сама — как она оправдает гору трупов за своей спиной? Ей нужно моё алиби так же сильно, как мне нужны её связи.
Мы на мосту. По словам Эрика, это последний рубеж. Дальше — предстоличный тракт, самая длинная и сложная дорога, где опасности подстерегают на каждом шагу. Если избавляться от него, то только сейчас. В тумане, где крики заглушает шум воды, а тело исчезает раньше, чем коснется дна.
Мы преодолели мост. Теперь начиналась самая сложная часть пути — предстоличный тракт. Хоть я в грубой манере и приказал Элигии не подавать виду, что она знает о моём плане, рядом с Эриком она едва сдерживалась. Она боялась его, и этот страх сочился сквозь её напускное высокомерие.
Ей сейчас было хуже всех. Перед ней стояло всего два пути, которые могли привести её к жизни, а все остальные вели прямиком к смерти. Первый — довериться мне, утаив правду о моей истинной натуре и утолив мою жажду контроля. Второй — попробовать рассказать Эрику правду в надежде, что он поверит ей, а не «трусливому Ориону».
Но она молчала. Она знала, что Эрик уже приговорил её.
Я сидел на краю повозки, наблюдая, как Эрик уверенно правит лошадьми. Он затылком чувствовал наше молчание, но списывал его на обычное напряжение перед столицей. Он не знал, что за его спиной сидят два человека, один из которых уже вырыл ему могилу, а вторая — лихорадочно соображает, как не оказаться в ней следующей.Повозка резко встала, так что мы с Элигией едва не слетели с мешков. Лошади испуганно заржали, пятясь назад и ломая строй.
— Что такое? — выкрикнул я, выглядывая наружу. — Эрик, почему встали?!
— Сорняки... — выдохнул Эрик, и его голос дрожал. — Твою мать, Орион... Это Дермависы. Прямо на дороге.
Я посмотрел вперед. Единственный путь преградили пять массивных кожистых мешков. Они пульсировали, выбрасывая в воздух густой, сладковатый дым — тот самый, что туманит разум и заставляет жертву саму идти в пасть, усеянную львиными зубами. Пять штук. Для обычного человека это смертный приговор.
— Только их не хватало... — прошипел Эрик, сжимая вожжи так, что костяшки побелели. Его лицо исказилось от ярости и адреналина. — Знаешь что, Орион? Плевать. Мы не будем стоять и ждать, пока этот дым выест нам мозги.
— Что ты задумал? — я почувствовал, как внутри всё сжалось.
— Мы возьмём их на таран! — выкрикнул он, дико оскалившись. — Проскочим на скорости, пока они не успели сомкнуть лозы. Главное — напугать лошадей, чтобы они неслись не разбирая дороги!
Это было безумие. Лошади при виде Дермависов обычно каменеют от ужаса, а повозка — слишком тяжелая мишень для их зубастых пастей. Но я не стал его отговаривать. Мой «прагматик» внутри холодно улыбнулся: если повозку тряхнет, сбросить Эрика будет проще простого.
— Эрик, это опасно! — крикнул я, притворяясь напуганным, а сам незаметно ухватился за борт повозки покрепче.
— Хватайся за что-нибудь! — заорал он и наотмашь хлестнул лошадей кнутом.
«Тупой баран», — пронеслось у меня в голове. Эрик ничего о них не знал. Спустя секунду лошади вдохнули феромоны цветов, и одному скакуну тут же перекусили шею. Повозку резко дернуло.
Я силой выхватил кинжал из рук Элигии. Снова это странное чувство — рукоятка вибрировала, словно предвкушая кровь. Я бросился к Эрику на помощь. Он отчаянно хлестал кнутом, пытаясь отогнать тварей, но их было слишком много. Один из бутонов вцепился ему в руку, буквально сдирая кожу вместе с мясом.
Из глаз Эрика градом покатились слезы, он закричал, срывая голос:— Помоги! Убей его! Сделай что-нибудь!
Я перехватил кинжал и начал резать плоть... но не цветка, а его собственной руки, чтобы освободить его из захвата. Цветы по-прежнему игнорировали меня, считая пустым местом. Я со всей силы ударил оставшуюся лошадь, приводя её в чувство. Она заржала от боли, рванулась и освободилась от упряжи, в панике растаптывая один из бутонов.
Наконец, кожистые мешки цветов сдулись, они прикрыли пасти лепестками и заснули, насытившись кровью лошади. Мы с Эриком замерли, глядя на его изуродованную руку: сухожилия, белеющие кости, кровь, хлещущая во все стороны.
— Черт... где священное алоэ?! — прохрипел он, лихорадочно оглядываясь и ища спасительную мазь.
В тот момент, когда он отвернулся, я резко схватил его за шею и начал душить. Эрик был куда крупнее и сильнее меня. Почувствовав пальцы на горле, он взревел и начал бить меня спиной о доски повозки. Удары были такой силы, что в глазах темнело, он почти сбросил меня на землю, пытаясь вырваться из смертельной хватки.
Чертов сукин сын! Он бил меня снова и снова, впечатывая в доски. Сквозь хрип он выплюнул: «Значит, Элигия не врала... Это ты... ты убил Мима и Жанну!»
Ему удалось вырваться. Я попытался сделать рывок, чтобы схватить его, но он уклонился. Эрик мертвой хваткой вцепился в мои волосы и швырнул меня прочь из кареты. Я едва успел ухватиться за край, сдирая кожу с пальцев в кровавое мясо, и, извернувшись, нанес отчаянный удар кинжалом прямо в его грудную клетку.
Я толкнул его что было сил. Он еще пытался сопротивляться, но растерзанная цветком рука подвела его. Я выкинул его из кареты прямо к остальным Дермависам. Эрик попытался подняться, но один из цветков уже пришел в движение. Сзади него медленно поднялся массивный силуэт. Мгновение — и голова Эрика с хрустом и чавкающим звуком была полностью поглощена растением.
Я, не теряя ни секунды, схватил окровавленный хлыст. Со всей яростью я ударил выжившую лошадь, направляя её прямо на тот цветок, что пожирал остатки моего товарища. Лошадиный топот раздавил и монстра, и труп Эрика, превращая всё в неразличимое месиво из лепестков и плоти.
Я обернулся к повозке. Мы остались одни.
Я стоял на козлах, глядя на свои ободранные в мясо пальцы. Тяжелое дыхание со свистом вырывалось из груди, а перед глазами всё еще стоял хруст, с которым Дермавис поглотил голову Эрика.
Я медленно обернулся к повозке. Элигия сидела внутри, неподвижно, словно фарфоровая кукла. Она не плакала. Она не дрожала. Она просто смотрела на меня, и в этом взгляде не было ни капли той нежности, которую она изображала час назад на своих коленях.
В моей голове, всё еще туманной от боли и адреналина, вспыхнула ясная, обжигающая мысль.«Сучка предала меня...»
Всё встало на свои места. Её странные слова, её подозрительное спокойствие во время драки — она работала на два фронта. Она позволила нам с Эриком вцепиться друг другу в глотки, выжидая, кто из нас окажется полезнее. Ей было плевать, кто выживет, лишь бы победитель доставил её в столицу и стал её верным псом.
Я сжал рукоять кинжала так сильно, что свежая кровь из ладоней потекла по лезвию. Мой «страшный сон» только что стал еще мрачнее. Я думал, что я здесь охотник, а она — мой трофей. Но на самом деле мы оба были хищниками, запертыми в одной клетке на колесах.
Я сплюнул кровь на доски повозки и взял вожжи. До столицы оставался один рывок. Теперь я знал правду, и это делало меня еще опаснее.
«Спи спокойно, Эрик, — подумал я, ударяя лошадей хлыстом. — Ты был не последним в этой пищевой цепочке. Мы с ней просто еще не решили, кто из нас двоих стоит на вершине».
Я попытался сделать шаг к ней, чтобы схватить за горло, чтобы выплеснуть всю ту ярость, что кипела в моей голове... Но мир предательски качнулся. Ноги подкосились, словно стали тряпичными.
Я рухнул на доски повозки. Ужасающее состояние накрыло меня с головой: рука горела огнем, спина, отбитая Эриком, ныла, а щека снова начала кровоточить, заливая воротник липким теплом. Сука... Вторая рука тоже не слушалась. Голова раскалывалась на части, и с каждым ударом сердца сознание начало тускнеть, превращая реальность в серый туман.
Неужели... это я был последним в пищевой цепи?»