Я бежал как никогда прежде — сметая с пути жителей деревни, перепрыгивая корни и пни. Когда добрался до центра, увидел группу артистов.
Мим развлекал толпу детей и ловко лепил из воздуха шары — то волков, то домики. На их переносной сцене стояла музыкантша с коричневыми волосами и нежными глазами малинового оттенка. Она играла на скрипке или похожем инструменте, и её музыка привлекала самых разных зрителей: в основном парочки и пожилых людей, а рядом кружились танцовщик и танцовщица.
Они вели общий танец с молодыми людьми из толпы — и всё это складывалось в идеальную картину: мим — для детей, музыка — для пожилых, пары — для влюблённых, а танец — для молодёжи.
Я попытался позвать кого‑нибудь, но мим уже подошёл ближе. Я окликнул его на близком расстоянии — он поднял удивлённые глаза, а потом заговорил жестами.
— Чёрт, я не играю здесь…
— Слушай сюда…
Тут музыка резко изменилась — стала энергичнее. Мим взял меня за руки и втянул в танец. Я оглядел толпу: все веселились.
Я стал меняться партнёрами: сначала мим, затем какая‑то женщина, потом танцовщица, а в конце сама скрипачка протянула мне руку. Я взял её — такая нежная кожа, будто шёрстка молодого оленёнка.
Мы начали кружиться вместе. Я забыл обо всём. Её нежные малиновые глаза смотрели на меня, заставляя испытывать странное чувство — будто мир вокруг растворился.
Я забылся, погрузился в восторг и наслаждение. Она крутанула меня и аккуратно толкнула на сцену. А затем снова начала играть на скрипке.
Я шумно выдохнул.
Проведя здесь пять месяцев, мы с библиотекарем выяснили, что мой возраст — около девятнадцати лет, — подумал я про себя. Я встал рядом с ней, а она протянула мне бокал с какой‑то жидкостью. По запаху я понял, что это сок из груши и чая — плод, который используют для настоев. Здесь он служил заменой алкоголю, но с похожим эффектом.
Обычно его разбавляют водой — одна треть на полный стакан. Я слышал, что были случаи, когда люди выпивали полный или наполовину полный стакан и на время становились заторможенными, а иногда даже получали ментальные травмы.
Я не пил его, потому что боялся, что мой иммунитет сыграет со мной злую шутку. Но, глядя в её глаза, я понял: я сделаю это. Я взял стакан и выпил.
Это был мой первый раз — и напиток оказался слаще алкоголя. Я повернул голову: все пили. Все пили.
«Чёрт, я же пришёл для…» — попытался я взять девушку за плечо, прося вывести меня из деревни.
Но ноги подкосились. Девушка удержала меня и с растерянным видом посмотрела на меня:
— Ты в порядке?
Её голос — словно симфония ангелов.
— Я просто первый раз так пью… — пробормотал я.
— Ах, так ты первый раз! Надо было дать тебе поменьше, — сказала она, склонившись надо мной с заботой.
— Ничего. Как тебя зовут? Скрипка?
— Имя? — она улыбнулась. — Элегия.
— Элегия — хорошее имя, — кивнул я.
Элегия аккуратно положила меня на край сцены со словами:
— Тебе нужно полежать.
А затем я отключился.
Пока я засыпал, я осознал, что не только не спросил о своей цели, но даже не назвал своего имени. Но было уже поздно — я отправился в царство сна.
Я проснулся ночью. Встал — ноги всё ещё шатались. Мне не приснился кошмар — это всё из‑за неё. Да, это из‑за неё.
«Да, она — моя судьба. Элегия», — подумал я.
Я огляделся: вокруг стояли пустые бочки из‑под грушевого чая, а жители спали кто где: на земле, на сцене рядом со мной, на клумбах, в домах. Их повозки нигде не было видно.
Я пощупал карманы.
— Чёрт! Деревню обокрали!
«Я должен… Я должен… Но Элегия — она, кажется, главная. Вдруг она не знает? Она ведь говорила так искренне…» — пронеслось в голове.
Я побежал по деревне, ища караван. Прислушивался к звукам костра, едва держась на ногах, с трудом открыл ворота из деревни и пошёл на звук и запах.
Вскоре я увидел костёр, над которым жарился кабан, а рядом стояла повозка. Из неё доносились голоса.
Я аккуратно, почти бесшумно, приоткрыл белую занавеску — и замер, словно поражённый молнией. Внутри повозки царил мягкий свет масляной лампы, отбрасывающей дрожащие тени на стены. В центре этой картины я увидел Элегию — её волосы отливали медью в свете огня, а малиновые глаза, обычно такие нежные и добрые, сейчас были полуприкрыты, взгляд — расслабленный, почти томный.
Рядом с ней стоял мим. Тот самый, что втянул меня в танец, что смешил детей и заставлял взрослых улыбаться. Сейчас он был другим: движения стали плавными, почти хищными, а жесты, которые раньше были смешными и выразительными, теперь приобрели какую‑то интимную близость. Он склонился к Элегии, и его руки медленно скользили вдоль её спины — не как у шута, а как у человека, который знает, чего хочет.
Моё сердце пропустило удар. Воздух будто сгустился, стал тяжёлым и колючим. В груди вспыхнула смесь боли, разочарования и ярости — как будто кто‑то разорвал в клочья ту идеальную картину, которую я успел нарисовать в своей голове. Элегия, которая казалась мне ангелом, воплощением чистоты и доброты, сейчас была частью чего‑то, что я не мог понять и принять.
Я почувствовал, как кровь прилила к лицу, а пальцы непроизвольно сжались в кулаки. В горле встал ком, мешающий дышать. На мгновение мир вокруг потерял краски — остались только они двое и этот удушающий свет лампы.
Не в силах больше смотреть, я резко, но бесшумно закрыл занавеску. Руки дрожали, дыхание сбилось. В голове метались мысли, одна отчаяннее другой: «Неужели она такая же, как они? Неужели всё, что было между нами, — просто игра?»
Затем я пошёл в другую часть лагеря, где возле спящих коллег танцовщицы нашёл все украденные вещи. Я уже собирался уходить, как вдруг заметил, что из леса возвращается танцовщица. Она была, похоже, в халате, с розовыми волосами до плеч.
Я спрятался за холмиком.
Она шла расслабленно, рассуждая вслух, как будет «снимать» парней в столице на деньги, которые она украла вместе с коллегами.
Я вскипел от злости. Нащупал камень, и сзади неё вырос мой силуэт. Она успела лишь повернуться — а затем мой камень влетел ей в лоб. Она упала.
Я не убил её — у неё шла кровь, но она была жива. «Эта тварь заслужила», — подумал я, хотя не хотел её убивать. Просто хотел вернуть украденное.
В своём разговоре сама с собой она упомянула, что они собираются оставаться здесь ещё десять часов.
Это мой шанс — и я им воспользуюсь.