— Подружка, ты просто не представляешь, как ты мне нужна... Мне нужно хоть кому-то это рассказать!
Эту фальшивую, липкую фразу я слышала каждый божий день. Куча якобы подружек приходили к моей постели, садились рядом и начинали вываливать на меня свои секреты. Свои самые грязные, смердящие секреты. Моя комната превратилась в сливную яму для чужих помоев. Мать, тётя, сестра — все они бесконечно шли ко мне. Они знали, что слепая никуда не уйдёт. Zнали, что я не смогу отвернуться и буду молча глотать их позор.
— У вашей дочери запущенный кератоконус, — этот сухой, бездушный приговор врача до сих пор стоит у меня в ушах. — Она полностью потеряет зрение через несколько лет. Медицина бессильна.
В тот день мама судорожно коснулась моей шеи, обняла меня и горько заплакала, содрогаясь всем телом. Но я... я не чувствовала паники. Внутри была лишь глухая, ледяная пустота. Я понимала, что её слёзы ничего не изменят.
Помню мой последний день в школе. Я уже почти ничего не видела, мир превратился в размытые, серые пятна. И именно тогда одноклассники и учителя, словно сорвавшись с цепи, начали шептать мне свои грехи, свои измены, свои скрытые мотивы и потаённые молитвы. Мальчики смотрели на меня косо, с уродливой жалостью и страхом, сторонясь моей угасающей темноты, но всё равно продолжали использовать меня как безмолвную исповедальню.
И в этой темноте меня начал душить один-единственный вопрос.
Почему?
Почему в этом проклятом мире нет Бога? Если людям так плохо, если они так погрязли в своих грехах и отчаянии, почему они не идут со своей грязью в церковь? Почему они не молят о прощении небеса? Почему они не плачут перед иконами, выпрашивая искупление у Творца?
Вместо этого они шли ко мне. К обычной, запертой в четырёх стенах девчонке, которая медленно ослепла в двадцать лет. Они сделали из меня своего личного, карманного идола. Они несли свои пороки на блюдечке, заставляя меня пережёвывать чужую боль на голодный желудок. Почему они верили моим ушам больше, чем божественному милосердию? Какого хрена они искали спасения в моей беспомощности, а не у того, кто создал этот мир?
Бога не было. Был только их бесконечный, ненасытный голод до исповеди. И моя пустая, выжженная душа, которая медленно умирала от этого ментального удушья.
Сегодня мне приснился сон. Будто моя собственная отрубленная голова стоит на огромном серебряном блюде, а жуткий безликий монстр медленно и с наслаждением пожирает её, чавкая и разрывая плоть.
И именно сегодня я приняла окончательное решение. Я была полна решимости покончить со всем этим. Оборвать этот поток грязных секретов. Спрятать свой собственный, последний секрет глубоко под землёй.
Моя сестра умерла. Она попала в страшную аварию и погибла на месте. И всё это случилось из-за её ублюдка-парня.
Почему? За что? Зачем мир подкинул мне ещё и это?
Мать была полностью раздавлена горем, она не могла даже подняться с кровати. Поэтому за продуктами в магазин пришлось идти мне. Я шла вслепую, на ощупь, ориентируясь только по памяти и звукам улицы. Страх сковывал движения, но я упрямо шагала вперёд сквозь звенящую темноту.
Пока чьи-то грубые, дрожащие руки резко не схватили меня за плечи в глухом переулке.
Я замерла, в ужасе прислушиваясь. По хриплому, паническому голосу я мгновенно поняла, кто это.
Это был он. Тот самый парень моей погибшей сестры. Сбежавший убийца, который прямо сейчас прятался от полиции.
— Эй! Помоги мне! Пожалуйста, спрячь меня, мне нужно выиграть время! — истерично зашептал он мне прямо в лицо, обдавая перегаром. — О боже, я ведь не хотел этого... Это всё она! Всё из-за её вечных капризов! Почему твоя сестра была такой тварью?! Почему не ты?! Ты ведь совсем другая... Ты ведь такая добрая, ты всегда молчишь и слушаешь! Помоги мне!
Я стояла в его железной хватке и не понимала. Я абсолютно не понимала, что этот психопат имеет в виду.
Но именно в ту секунду в моей ослепшей голове словно что-то со щелчком переломилось. Наступило жуткое, кристальное прозрение. Очередная грязная исповедь, очередное перекладывание вины на мёртвую девушку.
Я поняла. Все проблемы в этом проклятом мире происходят из-за женщин. Этот слабый, ничтожный пол просто ни на что не способен. Из-за своей вечной уязвимости, из-за этих вечных соплей и капризов они рушат чужие жизни, а потом приходят плакаться к моей постели. Из-за этого отвратительного, немощного пола, к которому я имела несчастье принадлежать, я и сама заперта в этой темноте. Из-за него я никогда не смогу стать счастливой, никогда не смогу найти себе мужа и построить нормальную жизнь. Женская слабость — это проклятие. И я обязана его в себе уничтожить.
Мама сошла с ума.
Она сломалась первой, но я не чувствовала к ней жалости. В моей слепой темноте проросла новая, пугающая сила. Раз люди так послушно несли мне свой позор, я начала пользоваться тем, что мне доверяли все эти грязные секреты. Информации было слишком много, она переполняла меня, и я нашла ей применение.
Не знаю почему, но мне до безумия нравилось сводить маму с ума ещё сильнее. Вбивать её в абсолютный психоз. Я садилась рядом с её кроватью и тихим, вкрадчивым шёпотом возвращала ей её же собственные тайны. Секреты её покойной дочери.
Я шептала ей на ухо о тайной связи моей мёртвой сестры с несколькими парнями одновременно. О том, как они развлекались за её спиной. А потом я переходила на саму мать. Я напоминала ей о её самом главном позоре — о том, как она хладнокровно изменяла отцу, когда тот ещё даже не ушёл из семьи. Я смаковала каждую деталь, которую она когда-то по глупости выплакала на моих коленях.
Мама кричала, рвала на себе волосы и билась головой о стену, а я просто искренне улыбалась в темноту. Но мама... мама была лишь послушной пешкой. Мелкой закуской для моего разрастающегося эго.
В моей голове окончательно сформировалась монументальная философия, ставшая ключом к моему истинному познанию. Раз люди говорят со мной, раз они безропотно вверяют мне свои жизни и доверяют свои самые страшные секреты, значит, я — божество. Я выше их. Я их судья и господин.
Считая себя ослепшим богом, я начала хладнокровно использовать чужие жизни. Я играла с судьбами девушек, которые считали меня своей лучшей подругой. Стоило одной из них доверить мне тайну, как я тут же искусно стравливала их между собой. Я сталкивала их лбами, стравливала с их парнями, разрушала их семьи и ссорила их навсегда, превращая их жизни в выжженную пустыню. А потом я сидела в своей пустой тёмной комнате и упивалась безумным, хриплым смехом.
Как же сильно, до судорог в теле, я ненавижу женский пол! Эту убогую, немощную массу, способную только плодить слабость и капризы!
Но всё закончилось так же быстро, как и началось. Мой триумф оборвался в один миг.
Мать ударила меня. С размаху, наотмашь, со всей оставшейся у неё безумной силой. Это случилось в очередной раз, когда я снова заговорила о моей мёртвой сестре, издевательски напоминая ей о деталях её гибели.
В ту же секунду мать яростно схватила меня за пепельные волосы, наматывая их на кулак и с силой дёргая вниз, заставляя меня согнуться.
— Ты, сука! — истошно закричала она мне прямо в ухо, брызгая слюной. Её пальцы до боли впивались в мою кожу. — Ты замолчишь наконец или нет?! Заткни свою поганую душу! Если ты слепая, ты думаешь, тебе всё можно?! А?! Почему?! Почему не ты, мразь?! Почему не ты умерла в тот день под колёсами?! Почему вместо неё до сих пор дышишь ты?! Посмотри на себя, бесполезная калека! Надо было тебе сдохнуть!
Её крик эхом бился о стены нашей запущенной квартиры. Мать продолжала неистово трясти меня, вырывая пряди волос, а её проклятия градом сыпались на мою голову.
Но внутри меня, сквозь эту унизительную физическую боль, разливался ледяной, кристально чистый покой. Я стояла на коленях, уткнувшись лицом в грязный пол, и беззвучно смеялась. Моя улыбка была уродливой, окровавленной, но абсолютно торжествующей.
Слушая её истошный, захлёбывающийся визг, я окончательно укрепилась в своей вере.
Посмотрите на неё. Моя мать — жалкая, слабая женщина, которая сошла с ума просто от того, что реальность оказалась слишком суровой. Она не способна бороться. Она способна только вымещать злобу на слепой дочери. Женский пол — это уродливая ошибка природы. Это олицетворение уязвимости, соплей, капризов и вечного, ничтожного нытья. Они не могут вынести тяжесть этого мира. Они ломаются, как сухие ветки, а потом ищут, к кому бы прислониться, перекладывая свою вину на других.
Я люто, до тошноты презирала эту слабость. И я поклялась самой себе, что сотру, уничтожу в себе любые проявления этой девки. Я выжгу эту уязвимость из своего разума. Если этот мир требует силы, я стану этой силой. Я не буду бабой. Я стану кем-то безликим, непоколебимым, главой и проповедником собственной судьбы, перед которым все эти ничтожества будут ползать на коленях.
— Если только он будет сильнее меня морально, — шептала я себе под нос. — Тот, кому я сама смогу доверить свои секреты. Тот, который будет любить меня... любить за этот навык отнимать чужной позор, за секреты, который увидит меня настоящую. Но здесь... здесь таких нет.
Я сидела в удушающей пустоте нашей запущенной квартиры. Мой разум лихорадочно прокручивал то, что произошло всего пару часов назад.
Мама покончила с собой.
Она не выдержала. Схватила кухонный нож и с диким, безумным криком вонзила его себе прямо в горло у меня на глазах. Я не видела этого, но я слышала. Слышала этот жуткий, булькающий хрип, свист воздуха из перерезанного горла и то, как её тело тяжело рухнуло на пол, заливая всё вокруг горячей кровью.
И теперь я осталась одна. Совсем одна в этой глухой, звенящей темноте.
Мне нужен хоть кто-нибудь. Хоть кто-нибудь... Или я сама.
Точно. Поделиться. Мне нужно было поделиться этим ментальным грузом, иначе мой разум просто сгорел бы дотла. Но вокруг не осталось ни одной живой души. И тогда я начала говорить сама с собой. Глухой, безумный шёпот слепой девчонки эхом разносился по комнатам, отражаясь от голых стен.
Наш дом окончательно опустел.
Святая вера в то, что голод очистит меня, стала моим спасением. Свет в моих глазах был окончательно погашен, но именно в этой абсолютной темноте родилась жуткая, мистическая история семьи Фамис. История, которую соседи потом ещё долго будут передавать друг другу шёпотом, крестясь от ужаса.
Она началась со внезапной смерти старшей дочери в автокатастрофе. Затем последовало кровавое самоубийство матери. И, наконец, гибель второй, младшей дочери.
В три часа дня их тётя решила прийти и проведать слепую племянницу. Она знала, что после похорон маме стало совсем плохо, и в квартире творилось нечто странное. Когда тётя подошла к двери, та оказалась не заперта. Она вошла внутрь, и её крик разрезал тишину опустевшего дома.
На полу посреди заброшенной, грязной комнаты лежала девчонка.
Её серые, остекленевшие глаза были широко открыты и неподвижно смотрели в потолок. Руки были широко раскинуты в стороны, словно она пыталась обнять саму смерть. А вокруг её истощённого, иссохшего тела на грязном линолеуме валялась куча бумажек. Сотни, тысячи клочков бумаги, на которых слепым, кривым почерком была описана разная, обрывочная информация. Чьи-то имена, адреса, даты...
Но о том, что эти записи были сокровенными тайнами, чужим грязным позором и смертными грехами людей, никто так и не узнал. Эти гнилые секреты ушли вместе с ней. Для всех остальных они остались лишь безумным бредом сумасшедшей калеки.
Труп девчонки был немедленно кремирован. Позже в отчётах полиции появилась сухая, официальная версия. В графе «причина смерти» следователь вывел холодные буквы: самоубийство через самовольное, длительное голодание. Она просто отказалась принимать этот мир, уморив свой организм до полного истощения.