Улицы столицы плыли перед глазами. Или это я плыл по ним? Да, точно. Веселый. Уверенный. Шаг — толчок, шаг — взлет. Сайлен в кармане, договор подписан, галочка поставлена. Теперь время плана. План. Пла-а-ан — всему голова, всему хвост, всему хребет. Без плана ты червь, а с планом… кто?
Вспышка. Лицо. На меня посмотрела девушка. Чего она вылупилась? Глаза круглые, как блюдца, в них плещется жидкий, липкий ужас. Она боится меня? Боится Ориона? Ха! Да пусть захлебнется им. Мне плевать. Все равно. Абсолютно.
— Удачи, мадам, — выплюнул я вслух, но звук потонул в гуле собственной головы. — Удачи вам. Плыви, рыбка.
Ноги сами подкашивались, выписывая безумные пируэты. Я не шел — я танцевал! Танцевал прямо по улицам этой гребаной столицы, ловя спиной испуганные взгляды прохожих. Какое мне до них дело? У меня есть сын. Сын! Мой мальчик. Дар божий, не иначе. Моя кровь.
И тут же в мыслях — вонючка Крис. Кристина. Откуда она взялась? Ладно, плевать на Крис.
А где Верглий?.. Вегрлиц! Бро-о-о, Вегрлиц, ты где вообще? Брат мой, как тебя там... отзовись! Нет его. Язык заплетается, имя ломается во рту, как сухая ветка. Нет никакого Верглия. Зато есть Лили. Да, моя Лили. Или… Верга? Точно, Верга! Стоп. Какая Верга? Верга же нет. Его не существует. Он стерся.
В затуманенной голове щелкал безумный, жадный счетчик. Раз Верглия нет, значит... моя Крис. Моя Сайлент. Моя Лили. Всё мое! Я король этого асфальта, я хозяин этих призраков. Они все принадлежат мне, пока кружится эта чертова улица!
Мир качнулся, и впереди зашумела вода. Фонтан.
Я не удержался. Меня повело, рвануло вперед, и я с разбегу прыгнул прямо в него, с головой провалившись в ледяные брызги. Стал плавать в этой чаше, отплевываясь, кружась среди струй. Вода обжигала, но мне было плевать.
А вокруг стояли люди. Целая толпа. На меня смотрели сотни глаз — жадных, тяжелых, осуждающих. Они глазели на то, как я барахтаюсь в этой воде. Внутри них кипела злоба, они явно хотели меня осудить, скрутить, вытащить отсюда... но они боялись. Боялись подойти! Боялись Ориона! По липким, испуганным лицам я видел: боятся осудить. Трусы.
— Ну и вонючки! — заорал я им прямо в лица, выплескивая воду пригоршнями. — Вонючки! Все вы вонючки!
— Какие же вы все трусы! Вонючки! Эгоисты! — сорвался я на крик, перекрывая шум бурлящей воды. — А я вот ничего не боюсь! Слышите? Ни-че-го!
Пальцы судорожно вцепились в пуговицы. Рубашка, которая до этого казалась царской мантией, вдруг стала душить. Она вся была в грязи, в каком-то дерьме, липла к коже. Прочь её! Я рванул ткань на себе и с плеском скинул в фонтан. Зачем скрываться от народа? Зачем прятать то, что принадлежит мне? Смотрите все! Девушки, глядите на мое тело! Я такой, какой есть! Я чист, я свободен!
Вода вокруг пенилась, отражая солнце. И вдруг сквозь хрустальные брызги, там, в самом дальнем конце площади, где улица уходила в тень между высокими каменными фасадами, мелькнул силуэт.
Черные волосы. Золотой, пронзительный взгляд, прошивший меня насквозь.
Верглий.
Сердце пропустило удар и забилось где-то в горле. Мозг взорвался. Я оступился, с размаху хлыснулся ногой о скользкий гранитный борт фонтана, едва не переломав пальцы. Боль обожгла ступню, но мне было плевать. Я вывалился из чаши на мокрые плиты площади и побежал. Босиком, с голым торсом, расплескивая воду из волос. За Верглием! Только за ним!
Я сворачивал в одну улицу за другой. Столица сошла с ума вместе со мной: узкие переулки сжимались, как каменные тиски, старые вывески трактиров и лавок раскачивались над головой, словно маятники. Прохожие шарахались в стороны, кричали что-то вслед, но их лица сливались в сплошную серую массу. Он бежал впереди — стремительная, неуловимая черная тень. А я несся следом, задыхаясь от ледяного воздуха.
— Брат, стой! — орал я в глухие кирпичные стены. — Или ты сестра?! Нет, брат! Брату-у-уна-а-а!
Я бежал, спотыкался о неровную брусчатку, сбивал в кровь пальцы ног, со всего маху врезался в плечи каких-то людей, ломая их стройные ряды. Мир сузился до этой безумной гонки, пока серая мостовая резко не уперлась в глухую, покрытую склизким мхом стену.
Тупик.
Тяжелая кирпичная кладка, пахнущая сыростью и гнилью. Никакого Верглия здесь не было. Только пустые ящики и обрывки старых газет, гонимые ветром.
Я застыл посреди этого грязного кармана, хватая ртом воздух. Грудь ходила ходуном. А он вообще был? Был ли этот взгляд с черными волосами, или мой собственный страх просто сыграл со мной злую шутку, нарисовав брата из дорожной пыли?Я опустил глаза. Там, в самом углу грязного тупика, среди рваных тряпок и мусора, копошился крошечный живой комок. Котята. Маленькие, пищащие. У них тут было целое гнездышко. Боже, как уютно... Какая милота среди этого дерьмового мира. На секунду мне захотелось свернуться калачиком рядом с ними.
Я уже развернулся, собираясь уходить, как вдруг в тупик ввалилась пара. Мужчина и женщина.
Мой затуманенный мозг со скрипом провернул шестеренки. Я её знаю. Лицо знакомое, из самых низов нашей заносчивой знати. Как же её... Неважно. Но я точно, железобетонно помню: на последнем собрании она, пуская сопли, трепалась о своем тяжело больном муже. О своей «великой скорби».
— Ты чего, изменяешь?! — рявкнул я, выступая из тени с голым торсом и безумным блеском в глазах.
Она отпрянула, прижав ладонь к губам. Лицо бледное, испуганное, глаза круглые. Мужик рядом с ней — трусливая дворняжка, явно не из знатного рода — попятился, мазнул по мне диким взглядом и просто дал дёру, бросив её одну. Сбежал, вонючка!
— Вы чего, трахаться тут собрались?! — я сделал шаг вперед, нависая над ней и указывая пальцем в угол. — Вы что, не видите?! Здесь котята! Дети! А вы тут своим бесстыдством… Плохо. Очень плохо!
Она тряслась, глядя на меня снизу вверх. По её липкому поту я видел: она думает, что это всё, конец. Что великий и ужасный Орион сейчас прирежет её прямо здесь, среди мусорных ящиков. Факты кричали ей об этом.
— О-ой… король Орион? Вы здесь? — заикаясь, выдавила она, пытаясь расплыться в заискивающей улыбке. — Я… я думала, вы в замке…
— Чего мне там делать, крошка? — оскалился я, подходя вплотную. Ощущение всевластия снова обожгло вены. — А вот ты что тут делаешь?
— Да так… ничего… — пролепетала она, пытаясь отступить назад, в кирпичную стену.
— Врать королю? Плохо-о. Изменять своему больному мужу? Как же это плохо, девочка моя. Мерзко.
Я резко протянул руку и по-хозяйски, намертво перехватил её за тонкую талию, прижимая к себе. Она сглотнула, прижалась ко мне теснее и вдруг, задыхаясь от страха, зашептала прямо в губы:— А с королем… с королем я бы изменила, конечно… Если ваша светлость сама велит. Всё мое тело… всё оно в вашем распоряжении. Не так ли?
В моей голове будто закоротило проводку. Что она несет?! Какое тело?!
Я с размаху ударил себя кулаком в голую грудь, так что эхо разнеслось по тупику.— Ты что, вообще глупая?! — заорал я ей в лицо. — Ты совсем дура, женщина?! При чем тут я?!
Она вжала голову в плечи, задрожала еще сильнее, едва не плача:— Да… да, ваша светлость. Глупая. Простите меня, дуру. Пожалуйста, дайте уйти… Или… или позвольте составить вам компанию? Я сделаю всё, что прикажете!
— Ты обидела меня, — я резко оттолкнул её от себя, и она едва не повалилась на мусорные ящики. Накатила тяжелая, вязкая тоска. В глазах снова помутилось, кирпичные стены вокруг поплыли, превращаясь в какое-то жидкое болото. — Ты вообще понимаешь, что ты натворила?! Ты спугнула Верглия! Он был здесь! Мой брат! А ты… из-за тебя он ушел! Я очень расстроен. — Очень! — выплюнул я, тяжело дыша. Накатившая обида жгла изнутри, требуя выхода. — ЛАДНО. Вали отсюда. Видеть тебя больше не хочу.
— Хорошо, ваша светлость, хорошо… — запричитала она, пятясь к выходу из переулка и судорожно подбирая полы юбки.
— Погоди! — рявкнул я, и она застыла на месте, как вкопанная. Мысли в голове сделали очередной безумный кувырок, вытаскивая на поверхность обрывки слухов о её фамилии. — У тебя ведь есть сестра, да?
— Да… да, есть, господин… — пролепетала она, не понимая, куда я клоню.
— Знаешь, я считаю, что она милее тебя. Гораздо лучше. Вот бы она была главой твоей семьи!
Эта мысль показалась мне настолько гениальной, настолько правильной и справедливой, что я просто не мог стоять на месте. Мир вокруг сузился до одной точки. Зачем нужна эта лживая изменщица, если есть её сестра? Я сорвался с места, мгновенно преодолел разделявшее нас расстояние и намертво схватил её за шею.
Пальцы зажались на горле мертвой хваткой. Я начал душить её, вжимая в кирпичную стену.
— Зачем вообще существуешь ты, когда есть твоя младшая сестра?! — хрипел я ей прямо в лицо. — Зачем ты коптишь этот свет?!
Она хрипела, царапала мои руки ногтями, её глаза вылезали из орбит, отражая всю ту дикую, абсурдную несправедливость, которая происходила. А я душил её и душил, чувствуя себя богом, который просто наводит порядок в этом хаосе. В какой-то момент она обмякла. Перестала биться. Ноги подкосились, и она безжизненной куклой сползла по стене.
Вот и всё. Я решил проблему. Просто и изящно. На одно милое лицо в этом мире станет больше.
Я брезгливо подтолкнул ногой её обмякшее тело, свалив его прямо возле кучи мусора, где пряталось кошачье гнездо. Котята. Маленькие, тощие, которые явно давно ничего не ели. Они почуяли тепло и начали медленно, неуверенно выползать из тряпок. Окружили труп.
В моей затуманенной голове всплыл какой-то дурацкий факт. Кажется, я где-то слышал, что коты могут есть тела людей после их смерти. Сразу, как только остановится сердце. И стоило мне об этом подумать, как один из котят, ткнувшись носом в бледную щеку дворянки, внезапно впился в неё крошечными зубами и оторвал первый маленький кусочек кожи.
О боже… Нахрен.
Желудок скрутило мгновенной, адской судорогой. Вся эта наркотическая эйфория, весь этот королевский апломб вылетели из меня вместе с утренней желчью. Меня вырвало прямо на серую брусчатку, рядом с мокрыми плитами.
Я стоял на четвереньках, содрогаясь от рвотных позывов, но с каждым выплеском голове становилось чище. Блевота выглядела странно, мерзко — проклятый несвежий наркотик выходил наружу, забирая с собой весь этот безумный трип. Туман перед глазами начал рассеиваться, открывая вид на грязный, вонючий тупик и труп у моих ног. Реальность возвращалась, холодная и трезвая.
Я вытер рот тыльной стороной ладони, тяжело дыша, и посмотрел на зажатый в кулаке мешочек с остатками дозы.
— Вот что бывает… Сайлент, — прохрипел я в пустоту, чувствуя, как внутри разрастается ледяная пустота. — Но я тебя не виню.
Я выпрямился, пошатываясь на ослабевших ногах. Внутренности всё еще горели после рвоты, а в голове звенела пустая, хрустальная тишина. Я посмотрел на остывающее тело дворянки, потом на пищащих в углу котят, которые уже вовсю хозяйничали на её лице.
— Ладно, — тихо выдохнул я в грязный воздух переулка. — Бывает. Прости ты там, на небесах, или где ты сейчас... Но зато котята поедят. Хоть какая-то польза.