Что же касается того, что в будущем эти янычары, обосновавшись в Мзабе, смогут накопить силы и обрушиться на Алжир с ответным ударом, — такое развитие событий было почти невероятно.
Отныне вся их жизнь, по сути, сведётся к изнурительной борьбе с Сахарой. Выжить — уже будет величайшим успехом. Откуда же взяться лишним силам для похода на север?
Скорее напротив: за несколько десятилетий, а то и за целое столетие эти сто с лишним тысяч душ, влачащих жалкое существование в Мзабе, неизбежно окажутся ассимилированы богатой французской провинцией Алжир. И в экономике, и в политике, и в культуре они попадут в полную зависимость от Франции.
Очень может статься, что к тому времени они сами будут молить о включении их земель в состав французской провинции.
Складированные подвалы губернаторского дворца в Митидже ломились от несметных богатств, доставленных Шефиком. Согласно только что законченной слугами описи, там значился двадцать один миллион риалов — иначе говоря, четыреста сорок тысяч франков.
Всё это было добро, изъятое из домов алжирских янычар. Правда, львиную его долю прибрала к рукам сама алжирская флотская партия.
В опочивальне графа д'Уста Шефик с перекошенным от ужаса лицом стоял на коленях, изливая жалобы:
— Достопочтенный господин губернатор! Презренная чернь из племён расхитила гигантские ценности, и оттого вам доставили столь ничтожную толику...
Он украдкой метнул взгляд на губернатора и осторожно попробовал почву:
— Если бы вы дозволили мне самому судить этих презренных, клянусь, я бы до последней монеты взыскал всё награбленное ими золото!
Граф д'Уст окинул его ледяным взором и мрачно произнёс:
— Это ваш последний шанс. Не обманите моих ожиданий.
— Да, кстати, должен вам заметить: чтобы управиться с этой чернью, вам понадобится собственная армия.
Шефик просиял от радости:
— Благодарю за мудрый совет! В таком случае... как вы полагаете, довольно ли будет трёх тысяч солдат?
В настоящее время в Алжире находился лишь один французский гарнизон. Если флотская партия сумеет обзавестись собственной вооружённой силой, она неминуемо утвердится в роли действительного хозяина Алжира!
Граф д'Уст раздражённо отмахнулся:
— Набирайте столько солдат, сколько сможете. Но чтобы никто не говорил, будто таково моё распоряжение. Я отнюдь не желаю, чтобы Париж прислал в Митиджу инспекторов.
— Да, великий господин губернатор! Это дело не имеет к вам ни малейшего касательства!
В то же самое время по всему Алжиру берберы праздновали.
Изгнание янычар — «высшей касты» — наполнило их чувством доселе невиданного облегчения и ликования.
В каждом городе, даже в каждом крупном племени перед толпами выступали ораторы.
Речи их, само собой, сводились к положениям из «Анализа происхождения тунисцев»: все берберо-арабы суть потомки римлян.
Не все, конечно, принимали это учение за чистую монету, однако «римские собратья» только что помогли им избавиться от столетиями тиранивших их янычар, да ещё и оделили каждого — включая малых детей — серебряной акче. Так что народ с радостью безмолвно согласился с этим утверждением.
Деньги эти были взяты из конфискованного добра янычарской знати, и львиная их часть осела у крупной берберской аристократии и племенных вождей. Потому и к посланным из Туниса французским пропагандистам они проявляли самую утончённую любезность.
В белой вилле напротив губернаторского дворца в Митидже Рахман с десятком наиболее влиятельных берберских племенных вождей обсуждал ход «римской революции».
По правде говоря, до самой так называемой «революции», «прав и свобод» им не было никакого дела. Однако они прекрасно понимали: стоит лишь высоко поднять знамя «римских потомков», и они смогут сами сделаться хозяевами Алжира, а заодно и сказочно обогатиться — точь-в-точь как при недавних чистках янычар.
— Мне известна уйма преступлений этих пиратов! — громогласно заявил один из вождей. — Завтра же я пойду в суд Митиджи и подам на них иск!
Алжирская флотская партия, по сути, и была прежними берберийскими пиратами, так что назван он их был вполне справедливо.
— Верно! — подхватил другой. — Они скупали у нашего племени пшеницу по одному риалу за семь кантаров, а сами переправляли её в Европу и продавали по пять риалов!
— Эти негодяи к тому же в прошлом грабили французские — о, прошу простить, — корабли наших римских собратьев!
— Все они заслуживают виселицы!
— Однако в этот раз надобно держать наших людей в узде. Всё изъятое добро должно сдаваться в общую казну.
Пока возбуждённое собрание гудело, в залу ворвался слуга Рахмана с каким-то перепачканным в дорожной пыли купцом.
Рахман нахмурился, готовый уже разразиться бранью, но купец выпалил:
— Господин Рахман! Хаддед собрал в Мостаганеме более трёх тысяч солдат и уже выступил к Саиде и Джельфе!
У Рахмана ёкнуло сердце.
Хаддед был вторым командиром военно-морского конвойного флота и самым боевым офицером флотской партии. Прежде вся морская пехота флота насчитывала меньше четырёхсот штыков. Откуда же он набрал такую прорву людей?
— Что они затевают?! — вскинулся Рахман.
— Шефик приказал арестовывать всех, кто утаил конфискованное янычарское добро. В Мостаганеме уже больше сотни человек брошены в тюрьмы, многих убили. В Оране и других местах моряки, кажется, тоже бесчинствуют, но точных известий ещё нет.
Все, кто был в зале, в ужасе переглянулись.
У каждого из них в руках осела изрядная доля янычарских богатств, и не оставалось сомнений, что Хаддед метит именно в их племена.
— Мы не можем сидеть и ждать смерти! — выкрикнул один из вождей.
— Верно! Все возвращаемся по племенам и собираем воинов!
Но тут старый, шестидесятилетний вождь проскрежетал:
— У моряков огнестрельное оружие. И даже пушки.
Все оцепенели.
У их племён, конечно, тоже были свои бойцы, но вооружены они были лишь саблями да луками. Против Хаддеда им было не устоять.
К тому же Хаддед выступил из Мостаганема и мог достичь их кочевий за считанные дни. А они-то сами всё ещё находились в Митидже! Без предводителей племена и вовсе не сумеют оказать сколь-нибудь действенного сопротивления.
Первым опомнился Рахман. Он поднялся и твёрдо произнёс:
— Бояться нечего. У нас есть поддержка римских собратьев!
Час спустя.
В скромной вилле, где остановился Джемиль, толпа племенных вождей с глубочайшим почтением прижимала руки к груди.
Рахман выступил вперёд и взмолился:
— Господин командующий! Пошлите войска — покарать этих зарвавшихся негодяев! Они уже пролили реки невинной крови в Мостаганеме и Оране!
Джемиль для начала разразился гневной отповедью в адрес Шефика, а затем извлёк какой-то документ и с сокрушённым видом произнёс:
— Видите ли, я из-за одного происшествия временно отстранён от должности. Сейчас я не вправе двинуть войска, чтобы помочь вам против злодеев Хаддеда.
— Но прошу вас не тревожиться! Я немедленно подам рапорт в Генеральный штаб. Наверняка найдётся другой офицер, который этим займётся.
Да, нужно было дать берберам сполна ощутить весь ужас надвигающейся беды. Лишь тогда они в полной мере осознают, сколь бесценны для них «римские собратья».
Рахман и его спутники бросились было к губернатору графу д'Усту, но им ответили, что губернатор ещё три дня назад отбыл в Аннабу и когда вернётся — никому не ведомо.
В отчаянии берберским вождям не оставалось ничего иного, как разослать гонцов в свои племена с приказом немедля уходить в горы. Впрочем, даже в этом случае их кочевья непременно подвергнутся разграблению людьми Хаддеда.
(Конец главы)