Рахман и несколько десятков берберских аристократов в приподнятом настроении вышли из губернаторского дворца Уста.
Губернатор, «исчезнув» более чем на три месяца, в первый же день по возвращении в Митиджу собрал знатных вельмож, чиновников и племенных вождей Алжира и от имени короля объявил об учреждении Французской провинции Алжир, а также обнародовал целый ряд новых указов.
Содержание этих указов привело Рахмана и его спутников в совершенный восторг.
— Сколько получил ты? — радостно осведомился Лазаз у стоявшего рядом племенного вождя. — У меня вышло более шести тысяч риалов.
Тот, доводившийся ему роднёй по браку, также не стал таиться:
— Я получил четыре тысячи риалов.
Да, только что Уста объявил, что из имущества, конфискованного у янычарского корпуса и флота, племена могут оставить себе треть. Остальное же следует сдать в казну провинции на строительство городов, оросительных сооружений, дорог и тому подобного.
Хотя это несколько урезало доходы племён, зато обеляло прежде тёмные деньги, так что никто не возражал.
К тому же губернатор вряд ли сумеет проверить точные цифры, и всегда можно будет утаить малую толику.
Стоявшие по соседству племенные вожди громко переговаривались:
— Я тут прикинул: по новому налоговому уложению наше племя будет платить в год на двести с лишним риалов меньше.
— Проклятые откупщики больше не смогут взимать поборы по своему произволу!
Кто-то на ломаном французском выкрикнул:
— Да здравствует Его Величество король!
— Фейсал, завидую тебе — ты знаешь французский. Теперь у тебя есть шанс получить должность в Митидже.
— Послушай, это не так уж трудно. Теперь, когда флота больше нет, купи корабль, займись торговлей с Европой — и через два года выучишь язык.
— Нет, это не по мне, лучше куплю побольше земли.
— И то верно. Сейчас земля дёшева, я намерен выложить на неё все свои сбережения.
— А хватит ли у вашего племени рабочих рук, чтобы её возделать? Заброшенные поля ведь караются штрафом…
— Велика беда — куплю чёрных рабов. В Марокко невольник идёт всего по двадцать пять риалов за голову.
Неудивительно, что они ликовали.
Пока янычары и флотские заправляли советом, берберо-арабское население могло заниматься лишь самым чёрным трудом — земледелием, переноской тяжестей, в лучшем случае — мелкой торговлей.
А все порты и корабли находились в руках военных моряков, и львиная доля — восемь десятых — торговой прибыли оседала у них.
Теперь же в Алжире остались лишь «потомки римлян». Берберы могли поступать на службу, могли вести морскую торговлю — и это словно дарило им новую жизнь.
Но самую большую радость вызвало новое узаконение: отныне любой житель Алжира мог безвозмездно получить от правительства тридцать пять му земли, и если он будет возделывать её непрерывно десять лет, эта земля переходила в его полную собственность.
Можно было купить и больше земли, за совсем небольшие деньги. Цена была баснословно низкой — всего около тридцати процентов от той, что существовала при правлении деев.
Само собой, с условием: возделывать её десять лет подряд и обеспечивать урожайность не ниже восьмидесяти процентов от средней по округе. В противном случае — в первый раз штраф по три риала за му, а во второй раз земля попросту отбиралась.
Предводители берберских племён мечтали лишь о том, сколько земли они сумеют скупить, и совершенно не догадывались, что этот указ на самом деле был хитрой ловушкой, подрывавшей самые основы их власти.
Жозеф знал: более девяноста процентов берберо-арабского населения Алжира жило в составе своих племён.
А племена эти были крайне сплочёнными. В них царил пропитанный религиозным духом закон «канун», действовал совет старейшин, и правительству было чрезвычайно трудно осуществлять хоть сколько-нибудь действенное управление.
Когда-то в Тунисе он уже обжёгся на этих племенах. С огромным трудом, перевезя всех вождей в Каср ас-Саид и посадив их там на довольствие, он едва-едва сумел протолкнуть в племена налоговых чиновников и полицию.
И даже тогда внутренние, повседневные дела племён оставались совершенно неподвластны правительственному вмешательству.
На этот раз Жозеф намеревался в Алжире раз и навсегда покончить с этой проблемой.
А рычагом для этого служила земля.
Прежде лучшие пахотные угодья на севере Алжира были захвачены янычарами, а побережье принадлежало флоту. Поэтому берберские племена ютились в горных областях посредине страны, и качество их пашен было весьма посредственным.
Теперь же, после искоренения янычар и флотской вольницы, их земли отошли в собственность губернаторства и вполне могли быть предложены для возделывания выходцам из берберских племён.
А прежняя властная структура в этих краях была разбита вдребезги. Французское правительство могло с нуля распланировать города и деревни, назначить туда своих чиновников и, само собой, ввести в действие законы провинции Алжир.
Раньше у берберских племён господствовал уклад «общинной земли», когда урожай подлежал распределению внутри племени. Не нужно было долго гадать, чтобы понять: многие этим недовольны. Даже в утопиях не удавалось добиться справедливого раздела, что уж говорить о североафриканских племенах нынешней эпохи.
Поэтому, если люди из племени могли безвозмездно получить в собственность собственный надел и весь урожай с него принадлежал бы целиком им, они неминуемо толпами потянулись бы на эти земли.
А обзаведясь землёй и достигнув самообеспечения, кто из них стал бы по-прежнему подчиняться окрикам племенного старейшины? Так они на деле выходили бы из-под власти племени.
Продлится это несколько лет — и горные племена мало-помалу «опустеют» изнутри. И чем моложе и сильнее мужчина, тем скорее он устремится на север, чтобы стать независимым хлебопашцем.
А во вновь отстроенных городках появятся разные передовые европейские устройства, товаров там будет куда больше, чем в горной глуши, и они быстро превратятся в места сосредоточения населения.
Кроме того, французские колонисты также смогут получить здесь землю. Через смешанное проживание будет ускоряться европеизация местных жителей.
Такая модель способна была в корне подорвать могущество племенных образований в Алжире.
Что же касалось нехватки земли — об этом не стоило и тревожиться.
К северу от Сахары земли Алжира простирались на триста с лишним тысяч квадратных километров, и подавляющая часть этих территорий обладала средиземноморским климатом, идеально пригодным для земледелия. А общая численность берберо-арабского населения едва достигала полутора миллионов человек.
Так что дать каждому не то что по тридцать пять му — по пятьсот му не составило бы никакого труда.
Для сравнения: в самой Франции на пятистах пятидесяти тысячах квадратных километров кормилось тридцать миллионов душ.
Всё вышло именно так, как и предполагал Жозеф. Когда новый земельный указ достиг племён, он немедленно вызвал настоящую лавину заявок на пахотную землю.
Не прошло и месяца, как более двадцати тысяч человек ходатайствовали о «новом наделе».
Французская Земледельческая консультативная компания также не мешкая развернула свою деятельность в Алжире. Главным образом она давала в аренду земледельческие орудия новоиспечённым «пахарям новых земель», отпускала в кредит семена и удобрения.
Сотрудники компании бесплатно обучали всех желающих искусству компостирования и предлагали услуги по продаже зерна.
Узнав о такой поддержке, уже в следующем месяце число заявок на «новые земли» немедленно удвоилось.
На севере Алжира практически в один миг, как грибы, выросли сотни селений.
Лазаз был одним из первых племенных вождей, почуявших неладное.
За считанные месяцы его племя разом потеряло три-четыре сотни соплеменников, и по большей части это были мужчины в расцвете сил. Это не могло не сказаться на весеннем севе.
(Конец главы)