В изнаночном мире фигура Бай У постепенно становилась прозрачной.
Это означало: в следующий раз, когда он очнётся, он заменит внутреннюю личность и снова возьмёт своё тело под контроль.
В этот момент «аварийное устройство» понемногу теряло силу. То, что оно изо всех сил охраняло, было уничтожено, и огромная боль с гневом снова хлынула в сердце.
Но Бай У заставил себя подавить все чувства. Он смотрел в фиолетовый туман за дверью:
— Вы должны были дать мне хотя бы взглянуть на вас. Может быть, вы всё это время смотрели на меня, но я очень хотел увидеть вас своими глазами.
Бай Юань на редкость не сделал привычного лица человека, который разглядывает забавную вещицу. Он чуть посерьёзнел и сказал:
— Даже то, что ты увидел, было лишь призраком. У неё больше нет тела. Даже та рука только что была создана её душевной силой.
Бай У замер.
— Слияние с Рыбой, потом слияние с тобой, потом исполнение нашего плана, запечатывание твоих чувств... Во всех этих процессах неизбежны траты и жертвы.
Бай У посмотрел на Бай Юань острым взглядом:
— Они не могли придумать такое сами... Значит, всё спланировал ты?
— Да. Это я сделал так, что твоя мать стала такой. Это я сделал так, что твоё детство было мучительным. Но кроме тебя я никого ни к чему не принуждал.
Спокойствие Бай Юань показалось Бай У почти бесчеловечным.
— Тебе вообще бывает не всё равно?..
Бай У не успел договорить. Бай Юань ответил сразу:
— Разве мы не обсуждали этот вопрос, когда ты встретил Сяо Юйгань?
Холод прошёл по всему телу.
Человек перед ним выглядел безупречно, но по сути оставался тем, кто смотрит на всех живых как на фигуры на доске.
Наверное, людям повезло только в одном: он стоял на их стороне. Человеческой стороне нужен был игрок.
Иначе не выстроить интересную партию.
Возможно, с того самого момента, когда Бай Юань получил откровение на Ферме, его заинтересовал мир, где Порядок и искажение сцепились насмерть.
Бай У было трудно представить, что такой человек мог сказать: «за добро надо платить добром», — и назвать это последней правдой в себе.
Но если подумать, сам Бай У тоже был человеком холодным, а ради капитана всё равно готов был поставить жизнь.
Возможно, старый K для Бай Юань был таким же человеком.
— Ты думал о том, что та предсказанная неудача из откровения ещё не случилась?
На вопрос Бай У Бай Юань только свободно развёл руками:
— И что?
— Хорошо.
На этом разговор отца и сына закончился.
В памяти Бай У вдруг возникла красивая женщина.
Она действительно не была красавицей, от которой захватывает дух. Не была безупречной.
Но с какой стороны ни посмотри — назвать её некрасивой не смог бы никто.
Женщина носила рабочую форму и, как её брат, ходила в кепке.
Бесчисленные куски памяти вспыхивали и исчезали.
Воспоминания Бай У, которые внутренний демон исказил или стёр, начали возвращаться быстрыми вспышками.
Мать плакала перед Бай Юань из-за него.
В дождливый день он стоял возле школы и смотрел, как родители под зонтами ведут детей на занятия.
На самом деле тогда рядом с ним стояла невидимая фигура и таким же одиноким взглядом смотрела на прохожих.
Когда звонок в Страну Света остался без ответа, невидимая фигура тоже стояла рядом с Бай У. Она не издавала ни звука. Или издавала, но он не мог её услышать.
Однако по движению губ Бай У понял: она отвечала ему очень серьёзно.
Слёзы потекли без звука.
В деревне Цзаоху Бай У увидел, как открылась красная дверь. Увидел женщину, которая напевала детскую песенку.
На самом деле она была очень, очень зла. Но её ребёнок снова провалился в одиночество.
Она сдерживала гнев и пела, будто хотела успокоить ребёнка.
Но бесконечный огонь воздаяния всё равно выпарил то преступное озёрное болото.
И выжег изнаночный мир бога озера дотла. Всё это было её яростью.
Когда Бай У столкнулся с Сяо Юйгань, он увидел мать с лицом, залитым слезами.
Она гладила Сяо Юйгань по голове, но Сяо Юйгань не могла этого почувствовать.
Когда мать увидела другую себя, которой в конце концов осталось только одиноко стеречь дворец памяти и жить рядом с одними воспоминаниями, чувство вины заставило её плакать без остановки.
Когда Преследователь поймал Бай У, скорбь наконец открыла ту дверь.
И не только тогда.
На смертельном рейсе, когда он попал в петлю, Бай Юань рядом не было. В глазах женщины Бай У тогда тоже почти не мог вырваться из круговорота.
Поэтому часы эмоций впервые дрогнули.
Много раз, когда чувства поднимались в нём, Бай У ощущал внутри пустоту. Но дело было не в том, что эти чувства исчезали...
Просто кто-то нёс за него страх, гнев и печаль.
В Расследовательском корпусе он был самым спокойным. У-Цзю и Инь Шуан считали, что он от природы подходит для расследований за Башней.
Но и это тоже было наследством от матери.
Только теперь Бай У понял: рядом с ним он никогда не был одинок.
Всегда был невидимый человек, который одиночеством отвечал на его одиночество, гневом — на его гнев, печалью — на его печаль.
У него был самый ужасный отец.
Зато мир дал ему самую лучшую мать.
Огромные пласты памяти пронеслись в голове, будто над морем воспоминаний прошёл ветер.
Ветер не поймать. Только рябь на воде остаётся следом.
Слёзы капали одна за другой.
Фигура Бай У становилась всё тусклее.
Скоро начнётся путешествие по четвёртому слою мира Колодца.
Самая сильная женщина исходного мира, самый расчётливый мужчина искажённого мира и монстр с Фермы, чья душевная сила могла искажать реальность...
В центре всех этих людей был Бай У.
Подумав об этом, Бай У вдруг почувствовал уверенность перед скорым переходом на четвёртый слой мира Колодца.
— Я обязательно ещё приду к вам.
* * *
Мир Колодца, третий слой.
Сяо Цзин наконец перестал лаять.
Слабое дыхание исчезло. Он склонил голову набок. В пустых глазницах горел только голубой свет, похожий на какой-то источник энергии.
Издалека казалось, будто он растерян.
Отношения Дракулы и Омега были странными.
Человеческое тело одного принадлежало лжецу, который тоже прожил больше 700 лет. Второй был простодушным человеком, которого этот лжец обманывал 700 лет.
Зато их осквернённые тела ладили куда лучше.
— Убьёшь человеческое тело — умрёт и осквернённое. Получается, мы победили Семь консорциумов, но сами тоже долго не протянем.
Так сказал Дракула Омега.
Омега понял, к чему тот клонит:
— Что ты хочешь спросить?
— Я хочу жить. Но и самоубиваться, чтобы уйти в мир людей, не хочу.
— И?
— Я верю, что Тиран тоже не стал бы убивать себя. Но когда Бай У только что погиб, Тиран умер не сразу. Тут что-то не чисто.
В глазах Дракулы была настороженность.
— Я хочу знать вот что. Ты когда-то ходил к Тирану. Да, получил от него знатную взбучку, но спрашивал ты тогда о способе попасть на четвёртый слой.
— И, честно говоря, этот парень нам очень пригодился бы. Семь грехов умерли, но кто их знает, вдруг у них ещё есть спрятанные мастера. А ты слишком уж спокоен.
Омега ровно сказал:
— Судя по твоему тону, ты внутри почти уверен в ответе. Зачем тогда спрашивать лишнее? Иногда наше незнание, неуверенность и непонимание — лучшая защита для тех, кто знает, уверен и понимает.
Дракула понял.
Пусть его человеческое тело и заглядывалось на человеческое тело Тирана, пусть раньше сам он относился к Тирану без особой симпатии, сегодня всё стало иначе.
Страшная сила, которую показал Тиран, дала понять, какой в нём бездонный запас.
Последним ударом он даже ранил Альфа.
Сила Альфа была у всех перед глазами. Дракула спросил сегодня только затем, чтобы самому успокоиться.
Осквернённые начали спокойно и слаженно работать. Они заняли опорный пункт города Бинкуй. Смерть Семи грехов в будущем сильно изменит равновесие сил.
Очень возможно, что перемены затронут и второй слой.
Но, увидев ужас Альфа, Дракула, Омега и остальные ясно понимали ещё одно.
— Если всё так, как сказал Бай У, и Альфа не может вмешиваться в жизнь и смерть людей этого мира, что он сделает?
Дракула, по сути, снова спрашивал то, что и сам понимал.
Омега ответил вопросом:
— А ты как думаешь?
— Он ускорит захват внешнего мира...
— Да. Битва в мире Колодца почти закончена. Новое поле боя — внешний мир.
Во внешнем мире у Альфа шансов будет только больше.
Подумав об этом, Омега и Дракула снова, как по договорённости, посмотрели в одно место.
Там, где убили Бай У, было пусто. Словно ничего и не было.
* * *
Ферма, запретная земля.
Память начала возвращаться по крупицам. В тот миг, когда рука Цзин Второго сломала запрет, стали всплывать настоящие воспоминания, принадлежавшие ему много лет назад.
Чтобы окончательно разрушить запрет, требовалось ещё немного времени.
Пока это происходило, Хун Инь посмотрела на Шэнь Шуюэ и Дун Няньюй. Три женщины заговорили.
— Почему именно этот глупый монах?
— Ты называешь его глупым монахом? — Шэнь Шуюэ стало смешно.
Она помнила Хун Инь. Тогда Хун Инь стояла перед Бай У, и Шэнь Шуюэ видела, как сильно та привязана к нему.
Но Шэнь Шуюэ не ожидала, что Хун Инь будет иметь такой вес перед Цзин Вторым.
Среди стражей Колодца Цзин Второй, без сомнения, был самым незаметным.
По сравнению с Цзин Первым, Цзин Шестой, Цзин Четвёртым и даже Цзин Пятым он будто вообще редко появлялся.
Но убедить Цзин Второго было очень трудно.
Поэтому Цзин Второй не принадлежал ни Цзин Первому, ни Цзин Четвёртому, ни Цзин Шестой.
И уж тем более он не мог быть человеком Цзин Пятого.
Когда-то Дун Няньюй и Шэнь Шуюэ искали того, кто сможет раскрыть шестиконечный магический круг в запретной земле, и потому выбрали Цзин Второго.
Они действительно его нашли.
Но этот монах ни за что не цеплялся.
Шэнь Шуюэ и Дун Няньюй сказали главное — память.
Сказали, что магический круг запретной земли, возможно, поможет ему найти настоящее сердце.
Цзин Второй всё равно не сдвинулся.
Цзин Второй был человеком, который умел ждать. Его милосердие исказилось в высокомерное милосердие.
На людей он смотрел как на домашних зверьков.
Но после поражения от Бай У, после долгого общения с Хун Инь и Бай Лу, Цзин Второй постепенно изменил отношение.
Только к тому, каким человеком он был в прошлом, он уже не цеплялся.
Именно поэтому Дун Няньюй и Шэнь Шуюэ никак не могли его уговорить.
А вот одна фраза Хун Инь вдруг полностью перевернула его решение.
— Монах, может, попробуешь? Мне очень интересно, каким ты был раньше.
Сначала Хун Инь ненавидела Цзин Второго. Он был врагом Бай У и чуть не убил её саму.
Но, общаясь с ним, она постепенно поняла: Цзин Второй не был настоящим лицемером.
Его характер исказили, но иногда в нём всё равно проступала почти чистая человеческая доброта.
Великое милосердие — легко сказать, да трудно вместить.
Но буддийская чистота, которая временами проявлялась в Цзин Втором, казалась Хун Инь такой, что могла даже развеять злобу её «основы».
Глаза на шариках, проведя рядом с Цзин Вторым много времени, уже не тянулись жадно к отрицательным эмоциям. В них появилась какая-то растерянность.
— Раз ты так сказала, я тебя послушаю.
Если говорить о душевной силе, Дун Няньюй могла направлять всё человечество и подавлять отрицательные эмоции всех людей.
Если говорить о боевой мощи, Хун Инь никак не могла сравниться с Шэнь Шуюэ.
Но если говорить о весе слова, 10 Шэнь Шуюэ вместе с Дун Няньюй не сравнились бы с Хун Инь.
Странная штука: эта девочка в чёрном платье, с жуткими шариками, в которой будто уживались добро и зло, так хорошо ладила с полным буддийской природы Цзин Вторым.
— У тебя душевная сила очень высокая.
Искажение душевной силы Хун Инь, пока она общалась с Цзин Вторым, выросло с первоначального значения «душевная сила *12» до «душевная сила *36».
Форма сверхзлобы тоже стала поддаваться ей лучше. Теперь она могла копировать больше целей.
Но рядом с Дун Няньюй Хун Инь всё равно чувствовала, что душевная сила Дун Няньюй очень велика. Выше её собственной — намного выше.
Дун Няньюй будто что-то вспомнила:
— Разница между мной и моей основой больше, чем между мной и тобой.
Разве в мире бывают настолько сильные чудовища?
Хун Инь не могла себе этого представить и спросила:
— Она враг? Она причинит вред Бай У?
Дун Няньюй покачала головой. То ли это означало «не причинит», то ли «не знаю». Она ничего не сказала.
Шэнь Шуюэ спросила:
— Ты знаешь, что с Бай У?
— Не знаю.
— Возможно, он уже мёртв.
Все глаза в шариках Хун Инь мгновенно зло уставились на Шэнь Шуюэ.
Даже Цзин Второго, стоявшего рядом, это слегка задело.
Дун Няньюй сказала:
— Нам надо быстрее. Цзин Первый наверняка что-то почувствовал.
Цзин Первый действительно почувствовал. Но нынешний Цзин Первый был далёк от вершины сил.
Цзин Второй сказал:
— Старший брат не вмешается. Он не знает, что я собираюсь делать. И он не станет со мной враждовать. Он понимает мой характер и помнит, каким я был до искажения.
— Для него такой, как я, не угроза. Если он силой пойдёт против меня, сам окажется ниже.
Цзин Второй редко говорил так много.
Хун Инь почувствовала, что его дыхание изменилось.
Память Цзин Второго вернулась. Искажение постепенно уходило, а буддийская природа будто тускнела.
Но почему-то нынешний Цзин Второй казался ещё более спокойным и простым.
— Хун Инь, нам пора.
Шэнь Шуюэ спросила:
— Ты уже свободен?
Цзин Второй повернулся. В тот миг, когда Шэнь Шуюэ, Дун Няньюй и даже Хун Инь увидели его лицо, все три девочки, пережившие страдание и пытки, почувствовали невиданную прежде ясность и покой.
— В некотором смысле да, я свободен, — сказал Цзин Второй.
Он не пытался изображать будду, но выглядел чистым, как сын Будды.
Дун Няньюй спросила:
— Что ты собираешься делать?
— Я как раз знаю, для чего нужен. Есть место, где я понадоблюсь.
В запретной земле всё ещё было темно. Но когда Цзин Второй шаг за шагом пошёл наружу, трём девушкам показалось, будто под каждым его шагом расцветают цветы.