Конец ноября принес в Хогвартс не только первые настоящие заморозки, покрывшие Черное озеро тонкой коркой льда, но и ту самую суету, которую Лиам предвидел еще в сентябре. Сюжет, словно тяжелый локомотив, медленно, но верно вставал на рельсы.
Гермиона, как он и ожидал, не удержала тайну Пушка в себе. После того памятного похода на третий этаж и последующих приключений с троллем, она стала мостом между холодным расчетом Слизерина и импульсивностью Гриффиндора. Как Лиам и предполагал, она поделилась увиденным с Гарри и Роном. Втроем им удалось «выудить» из доверчивого Хагрида имя Николаса Фламеля.
Теперь Грейнджер каждый день проводила в библиотеке минимум час, обложившись фолиантами по истории магии и биографиями великих волшебников. Она вскользь упомянула Лиаму об их разговоре с лесничим, но, к его удивлению и тайной гордости, не стала спрашивать его напрямую о Фламеле. Видимо, гриффиндорская гордость и азарт первооткрывателя взяли верх — она решила принять этот вызов и разобраться во всем сама.
Лиам не настаивал на помощи. Отнюдь, он был искренне рад, что она не бросается к нему при каждой удобной возможности. Каждый человек, решивший связать жизнь с высшей магией, должен быть самодостаточным. Интеллектуальное иждивенчество — прямой путь к посредственности. Тем не менее, он счел нужным дать им небольшую подсказку, хотя она и была встречена с глухим недоверием.
— Вы зря подозреваете Снейпа, — бросил он как-то раз, проходя мимо их столика в библиотеке. — Профессор зельеварения — не тот человек, который будет хромать из-за трехглавого пса ради мелкой кражи. И уж точно не он пытался сбросить тебя с метлы, Поттер.
Гарри и Рон лишь переглянулись. В их глазах Снейп был воплощением мирового зла, и доводы Лиама разбились о стену предубеждений. Лиам лишь пожал плечами: «Слепые ведут слепых». Его это мало заботило.
Сам Лиам в это время продолжал свой крестовый поход за истинным знанием. Он продолжал изучать «столпы магии» — те самые фундаментальные константы, которые лежали в основе любого заклинания. Его цель была амбициозной и почти безумной: он хотел научиться творить магию по мановению мысли, не опираясь на заученные движения палочки или конкретные формулировки.
Он уже начал видеть намеки на связи между различными школами магии. Иногда ему казалось, что заклинание левитации и чары щита имеют общую руническую геометрию, скрытую глубоко под слоем вербальных формул. Но эти связи были пока в лучшем случае мнимыми, неуловимыми, как отражение в ряби воды. Не было никаких вещественных зацепок, только интуитивное ощущение правильности пути.
Изучать заклинания по очереди, доводя каждое до мастерства — это был путь обычных магов. Путь Дамблдора. Путь, который занимал десятилетия. Лиам считал это чертовски неэффективным. «Зачем учить тысячи слов, если можно выучить алфавит и правила синтаксиса, чтобы писать любую книгу самостоятельно?» — думал он. Взять корни, понять саму природу магического импульса — и всё, что вырастет на этой почве, будет обладать силой, о которой обычные волшебники могли только мечтать.
Свой список литературы, составленный в начале года, он уже буквально проглотил. Более сотни книг по теории магии, истории артефакторики и высшей трансфигурации прошли через его руки. Лиам использовал особый стиль чтения: он вникал только в важные данные, безжалостно пропуская абзацы и целые страницы, где авторы пускались в пространные рассуждения о морали или этикете. Эти книги дали ему колоссальный объем теоретического понимания, но всё еще оставляли за собой лишь намеки. Его истинное желание — подчинить магию себе, изучить её структуру до последнего кванта и создавать заклинания прямо на месте — оставалось мечтой.
Сейчас Лиам уже обладал способностью повторять любое заклинание из учебника с первого раза. Более того, он мог воспроизвести без палочки всё, что попробовал с палочкой, благодаря тому, что прочувствовал потоки магии в теле, которые выстраивались благодаря правильным взмахам и словам. Его магическое чутье развивалось стремительными темпами, позволяя ему видеть «фон» замка во многих подробностях.
Однако за этим досугом, состоящим из тонн пыльных книг и бесконечного анализа, Лиам невольно начал впадать в уныние. Магия завораживала его, но вот сухая теория… она была невыносимо скучной. Он вспомнил, как в прошлой жизни страдал в университете и написании диплома. Каждый день был похож на муку, хотелось всё бросить и уехать куда-нибудь в горы покататься на сноуборде. Тогда его спасло только дробление обучения на части, разбавленное короткими вспышками дофамина. Хорошая память помогала не перепроверять работы по сто раз, но само ощущение рутины убивало.
Здесь же, в Хогвартсе, Лиам столкнулся с тем, что не мог позволить себе расслабиться без потери эффективности. База должна была быть заложена сейчас, пока его разум был гибок, а магические каналы формировались. Он чувствовал острую, почти физическую необходимость закрепить фундамент как можно скорее.
«Если я буду откладывать, если дам себе слабину — я останусь в лучшем случае на уровне Дамблдора», — думал он, сидя в библиотеке — «Этого мало. Старик, может, и гений, но он — продукт своей эпохи и своих ограничений. Он за сто лет узнал лишь малую часть истины. Даже бессмертный Фламель, обладая вечностью, не познал всего».
Но у Лиама не было вечности. Он не был бессмертным — по крайней мере, пока. У него не было столетий на раздумья, только «здесь и сейчас». Такая неестественная для него мотивация пугала его самого, заставляя работать на пределе возможностей, но человеческая психика имела свой предел.
Приближалось Рождество. Лиам решил для себя, что на каникулах он не прикоснется ни к одной книге по теории. Он будет только отдыхать, восстанавливая ментальные ресурсы. Но даже в этом решении проглядывал его исследовательский дух.
Лиам задумчиво прикрыл глаза, слушая, как за окном воет холодный ветер.
— Может, создать что-то бодрящее? — прошептал он сам себе.
Вопрос остался висеть в воздухе, пока за окном Хогвартса медленно кружились первые крупные хлопья снега.