Ах, как же ничего не хочется.
В него просачивалась усталость от всей жизни.
Это чувство было мягким, почти уютным, хотя где-то на краю сознания ещё теплилась мысль: так нельзя.
Ну и что?
Он ведь уже пытался.
Значит… хватит.
«Да».
Сознание, готовое раствориться, всё охотнее привыкало к слову «сдаться» и медленно опускалось всё глубже, словно на дно океана.
Мысли замедлялись в беспросветной темноте.
Как там Академия?..
Надо бы готовиться к следующему циклу… или к следующим событиям…
А, плевать.
Все там способные. Как-нибудь справятся.
Элла, Сесилия… А в этом цикле ещё Хорсе и Спенни вместе. Даже без него всё будет хорошо.
Да.
Поэтому… хотя бы немного…
Позвольте мне остаться так…
[■■.]
Кто это?
Что-то знакомое… Его имя?
[■■.]
Кто-то медленно звал его.
Когда же он в последний раз слышал это имя?..
[Ох, кажется, проснулся.]
Кто-то бережно держал его на руках.
Кто?..
[……]
Он молча перебирал память.
[Тебе приснился кошмар?]
Тёплый голос.
И добрая улыбка, какой не было ни у кого другого.
[……]
Слёзы сами хлынули из глаз, и лишь тогда он понял, кто перед ним.
[Не шум разбудил?]
Широкая спина.
Сколько раз он мечтал однажды стать похожим на него.
Что это за воспоминание?
Оно истёрлось за бесчисленные циклы, поблекло и почти исчезло. Почему всплыло именно сейчас?..
[Наверное, мы немного расшумелись.]
[Да?]
Самый обычный разговор.
Неужели такое воспоминание действительно было?
Но текущие по щекам слёзы не оставляли сомнений: было.
[Наш ■■. Ку-ку.]
А дальше…
Наверное, память о совсем раннем детстве.
Лица, по которым он всегда тосковал, снова стали различимы.
А затем — следующее воспоминание.
[Давно мы не катались. Поедем?]
Он уже дорос до возраста, когда умел говорить.
Голова казалась непривычно тяжёлой, ходил он ещё неуверенно, но тогда, кажется, с широкой улыбкой полез в машину.
Ах.
За окном тянулась радостная поездка: яркое солнце, лениво проплывающие облака.
А потом…
БА-БАХ!!!
Всё перевернулось.
И…
Руки, изо всех сил прижимавшие его к себе.
Мужчина, на теле которого почти не осталось места без крови.
Тот, на кого Эгенир всегда хотел походить, протянул руку и вытащил его.
Через окно.
Из искорёженной машины, из которой взрослые уже не могли выбраться, он вытащил только сына.
Небо в тот день почему-то было неестественно ярким.
[……]
Картина стояла перед глазами во всех подробностях.
Лобовое столкновение с грузовиком тонн на десять.
Причиной, насколько он помнил, стало то, что водитель грузовика уснул за рулём.
Позже того посадили.
И Эгенир не раз думал, что лучше бы тот ублюдок тоже сдох тогда на месте.
С тех пор его чаще называли не по имени, а «сиротой».
Так он и жил… пока однажды не открыл глаза уже в Академии. Теперь эта память стала мутной, словно чужой сон.
[…А.]
Стоило ли грустить?
Отец, залитый кровью, на последних силах вытаскивающий его из окна и не обращающий внимания на осколки стекла, впивающиеся в руки.
Мать, всем телом закрывающая его от удара, даже когда её собственное тело ломалось.
«Зачем ты мне это показываешь?»
Он устал.
Устал злиться.
Устал материться.
В его жизни всё равно ничего не менялось. Тогда зачем вообще?..
[И что?]
Вопрос.
Голос, точь-в-точь как у него самого.
[Это же причина, по которой ты не сдался.]
Это были не те его копии, созданные ограничителями.
Нет.
Где-то ещё глубже — нечто, что всё это время заставляло Эгенира продолжать идти.
И теперь оно поднялось из бездны и заговорило с ним.
Тоже Эгенир.
[Каким образом? Родители погибли из-за того ебаного урода, который уснул за рулём. Я остался сиротой, жил сраной жизнью, а потом докатился до этого места. И это, по-твоему, причина не сдаваться?]
Кулаки сами сжались.
[Почему? Пока другие жили нормально, наедались досыта, ныли из-за недостающей игрушки или капризничали, что еда невкусная, я даже не знал, как варить рис. Просто заливал водой сырой рис, который присылала благотворительность, и жрал. И почему такой человек обязан не сдаваться?]
[Вот именно.]
Он и сам знал, что настоящего ответа на этот вопрос нет.
Наверное, ему просто хотелось, чтобы хоть кто-нибудь — хотя бы один человек — выслушал эту жалобу.
[«Я охуенно добрый»? «Я охуенно стараюсь»? В моей жизни, где без стараний я бы просто сдох, стараться было обязательным условием. А умение считывать настроение окружающих стало оружием. Поэтому…]
[Ты хотя бы смог выживать в Академии?]
Да. Считывать людей.
И врать, лишь бы выжить.
Эгенир считал себя человеком, который меньше всего подходит на роль Героя.
[Тогда зачем ты старался? Почему цеплялся за то, что, казалось, всё равно не получится?]
[……]
Родители.
Широкая спина.
Добрая улыбка.
Ощущение грубой ладони на голове.
Широкая грудь, к которой его прижимали, смеясь.
Всё это занимало огромную часть сердца Эгенира.
[Они ведь тоже от тебя не отказались.]
[……]
[Поэтому ты и пытаешься изменить то, что будто бы уже предрешено.]
[То есть я просто ебаный идиот, не признающий реальность? Не смог исправить собственную жизнь и теперь пытаюсь получить суррогатное удовлетворение здесь?]
[И что?]
……
[И что? Если даже так ты продолжаешь жить — разве этого мало? Можешь, конечно, сдохнуть. Но пока жив и дышишь, почему бы не вложить все силы хотя бы в то немногое, что у тебя осталось? Любой человек поступил бы так.]
[……]
[Тяжело. Пиздец как тяжело. Хочется всё бросить. Но родители ведь не бросили тебя.]
[……]
[Вставай. Ты и так потерял слишком много времени.]
Это говорил не кто-то другой.
Это говорил он сам.
Одни его копии — ограничители — уговаривали сдаться.
А другой он поднимал себя обратно.
[Я устал. Я сделал всё, что мог. Разве теперь не могу просто отдохнуть?]
[……]
[Да, пытался. Но ведь можно и сдаться. Теперь…]
[Испугался?]
[……]
[В этом цикле впервые кажется, что может получиться. Ты бежал, старался — и теперь оно подобралось прямо к спине, да? Страх снова потерять всех.]
Будто гигантская акула уже раскрыла пасть у него за спиной.
Шелтон и ублюдки из бедного общежития.
Сесилия, которая вонзила в него нож из мести.
Элла, которую он собственноручно убил.
[Ты ведь уже решил больше не сдаваться. Неважно, каким дурацким был исходный трюк.]
Смешная точка старта.
Если поднимать симпатию яндере, можно получать особенности.
Эгенир и правда слишком далеко забежал, глядя лишь на это одно.
[У любого человека начало может быть смешным, банальным или даже эгоистичным.]
[……]
[Но в итоге ты дошёл сюда. До условий, при которых можешь добиться того, чего хотел.]
Образы родителей, которые сделали всё, чтобы спасти его.
Именно они, вместе со всей болью его жизни, всё это время поддерживали Эгенира.
[Я не стану нести хуйню вроде «не бойся неудачи». Но по крайней мере… если что, ты ведь можешь начать снова?]
Да.
[Давай попробуем ещё раз.]
Протянутая рука.
Она напоминала руку Шелтона. Руку Сесилии. Руку Эллы, которая когда-то помогла ему подняться после падения.
Нет… Ещё больше она была похожа на ту грубую ладонь, которая когда-то давно, когда лица родителей уже начали стираться из памяти, гладила Эгенира по голове.
Лицо Эгенира, столько лет прожившего в борьбе, сильно изменилось, но в нём теперь почему-то проглядывали черты того человека.
[Пойдём.]
Боялся ли отец тогда так же?
Чувствовал ли он страх потери — что не сумеет спасти сына?
Эгенир не знал.
Но…
[Однако…]
Отрицание сорвалось с губ по привычке.
Но это был он сам.
И другой он, уже знающий все возражения, лишь улыбнулся, когда Эгенир молча взял протянутую руку.
[Знаю.]
Страшно до усрачки.
Нет. Это настолько мерзко и ужасно, что он, блядь, больше никогда в жизни не хотел бы пережить такое снова.
Он ненавидел саму мысль, что всё это может повториться.
Поэтому…
[Держись.]
Да.
Глаза того человека — нет, его собственные глаза — медленно открылись.
.
— Вернулся?
Ограничители.
Три копии Эгенира с разными мечами ждали его в нелепом мире, где Академия, руины и поля прошлых войн перемешались в единый хаос.
Здания и обломки висели сверху, снизу, по сторонам — будто пространство перестало понимать, где верх и низ.
— Да.
И Эгенир прекрасно знал, что теперь делать.
— Эх. Сидел бы тихо — жил бы спокойно.
— Вы же сами всё понимаете.
Он понимал себя лучше кого-либо.
Трое вздохнули, словно признавая неизбежное, и шагнули к нему.
— Думаю, ты поймёшь. Мы тоже не можем просто сдаться.
— Разумеется.
Воспоминания о Шелтоне.
Воспоминания о Сесилии.
Воспоминания об Элле.
Три ограничителя ринулись вперёд, чтобы срубить Эгенира.
— ДАВАЙТЕ, БЛЯДЬ!!!
Он закричал громче, чем когда-либо прежде.