Место было знакомым.
Развалины Академии, от которой почти ничего не осталось.
И бесчисленные демоны и люди, смешавшиеся в одну кровавую кашу. Чёрная, словно чернила, кровь густо плескалась повсюду.
Люди и демоны, которые даже с зияющими ранами продолжали тяжело дышать, цепляясь за жизнь.
— …
Он смотрел во все глаза.
Элла.
И он сам — вонзающий меч ей в живот.
— …Почему ты предала нас?..
Он знал.
Элла была одной из тех, кого Эгенир не сумел защитить.
Но его разум, уже не выдерживающий груза прожитого, всё равно пытался сделать виноватой именно её.
Герой, у которой нельзя поднять симпатию?
Имба?
Высокомерная любимица судьбы?
Но если говорить начистоту…
«Я за неё болел».
Она делала то, чего не мог он.
И как Герой, Элла во множестве циклов была для Эгенира одной из немногих настоящих опор.
Как, впрочем, и Сесилия.
Но в том цикле Элла направила меч на людей.
Сесилия к тому времени уже взорвалась так, что от тела ничего не осталось, а Эгенир, стискивая зубы и глядя на Эллу, был воплощением бессильной ярости.
[Нам лучше держаться подальше друг от друга. Мы с тобой разные.]
Каково быть Героем?
Теперь он знал это слишком хорошо.
Во время любого бедствия все смотрят на тебя.
Ты держишься до последнего. Раз за разом машешь мечом. Но этого всё равно мало, и люди один за другим падают мёртвыми.
Элла не выдержала этого давления и попала в руки демонов…
— …
И ему пришлось её убить.
Собственными руками.
Почти единственная опора исчезла, а сам он остался один, переполненный яростью.
— Ха-а-а…
Стиснув зубы от режущей боли, он глубже вонзал клинок ей в живот.
Почему она выглядела такой спокойной?
Почему на её лице было облегчение, словно эта боль наконец закончилась?
Почему?..
— Прости.
Глядя, как Элла падает, нынешний Эгенир извинился перед ней — не тот, что убивал её тогда, а он сам, сейчас.
Насколько же тяжёлым был путь, который постепенно её ломал?
Никакой поддержки. Никакой силы, на которую можно опереться.
Все войска семьи Гейнц?
Мечники этой семьи и даже Шерден один за другим пали во время вторжения демонов.
И когда Эгенир решил, что у него больше не осталось ни одной опоры, произошло событие, окончательно добившее его психику.
[Элла… стала демоном.]
Невероятная реальность.
Она, которую называли едва ли не последней надеждой Академии и всего мира, в конце концов была всего лишь одной студенткой.
Он этого не понимал.
Если бы он знал, насколько она была сломлена — настолько, что оттолкнула даже Эгенира, с которым прежде сблизилась…
Если бы тогда понял…
— И что ты чувствуешь?
Эгенир, всё ещё вонзающий меч в живот Эллы, бесстрастно спросил его самого.
— Кто знает…
Что он чувствовал в ту секунду, когда, стиснув зубы, протыкал живот Эллы, совершившей нечто равносильное предательству?
— Восторг?
— …
— Или захотел наконец всё бросить?
— …
— Ты ведь просто заставлял себя держаться.
Хотелось сломаться.
Хотелось отдохнуть.
Как Элла вообще выдерживала такую жизнь?
В прошлом цикле, отправляясь убивать аватара Короля Демонов, Эгенир решил, что сам изменит эту Академию, где уже не осталось надежды.
И тогда он до боли ясно понял:
Элла всё это время несла этот груз одна.
— Что? Не хочешь заодно оправдать и собственную тупость?
Снова и снова перед глазами повторялось падение Эллы.
Убить её было правильно.
Она ведь стала демоном.
Но именно тот миг превратился в ещё один ограничитель внутри Эгенира.
— Ты говоришь, что после нулевого цикла жил одиночкой? Тогда почему в бою полагался на Эллу? Почему верил людям?
— …
— Почему верил Сесилии, которая, будучи председателем студсовета, собирала разбегающихся студентов? Почему верил Элле, которая впереди всех вела в бой мечников Гейнц? Дебил.
— …
— Одиночка, значит? Так и справлялся бы один. Если уж решил — делал бы нормально. А ты ни туда ни сюда, а потом ещё комплексовал: мол, кто-то имба, кто-то элита. Идиот ёбаный.
— …
— Устал?
Другой Эгенир смотрел на него с нескрываемым презрением.
— Смотри внимательно. Всё, что ты видел хотя бы в одном цикле, — это боль, которая навсегда осталась с тобой.
Не боль смерти ломала Эгенира сильнее всего.
Хуже были последние сожаления каждого цикла.
Лучше бы умереть хоть сотню раз.
Но картины собственных ошибок, которые невозможно стереть, въедались в него пятнами и размалывали сердце в кашу.
— Что, опять думаешь: «Эллу надо убить, Сесилию обязательно надо убить»?
Сесилия погибла, взорвав собственное тело, пытаясь спасти людей во время нападения демонов.
Элла сломалась психически и в конце концов стала демоном.
Чёрные склеры и белые зрачки безошибочно выдавали её превращение.
— Ты просто хотел бежать от этого. Зачем отрицать? В этом цикле тебе наконец повезло — и что, все прежние мысли и сожаления будто смыло?
— …
— Дебил. Всё, что ты сделал, осталось. Оно внутри тебя.
— …
— «О, получается? Есть шанс?» — и ты уже вообразил себя героем? Ты же видел и пережил всё это. Ты прекрасно знаешь: ты не тот материал.
— …
— И после этого ещё собираешься спасти всю Академию. Какой нормальный ублюдок настолько ясно помнит то, что давно прошло?
Кровь, запах железа, смех, наполовину разрушенная Академия, превратившаяся в ад.
— Разве не тупость — думать, будто всё это сделал ты один? Наружу ты сколько угодно поливал Эллу дерьмом, а в итоге всё снова сводилось к одному: виноват ты сам.
— …
Эгенир медленно подошёл к падающей Элле и погладил её по голове.
— Да.
— …
— Ей было тяжело.
Элита.
Имба.
Всё, чего она добилась, было результатом её труда. Девушка без атрибута, которую когда-то презирали, вытащила меч ради защиты тех самых людей.
И даже Эгенир опирался на эту глупую женщину.
— Наверное… ужасно тяжело.
— Ну наконец-то.
Это была часть его самого, которую он отчаянно не хотел признавать.
Элла заслуживает ругани.
Она элита, а он — никто.
Следовательно, она не имеет права сломаться.
И что стоила эта дурацкая формула, которую он сам придумал? Из-за неё Эгенир до сих пор относился к Элле жестоко.
— Этого уже не исправить.
— Наконец признаёшь?
— Но…
— Больно, да.
Если бы можно было просто сдохнуть и уйти в следующий цикл.
Если бы можно было забыть.
Но внутри он снова и снова прокручивал эти сцены — и именно поэтому превратился в труса, который не способен сделать шаг вперёд.
— Настолько больно, что хочется исказить даже собственную память. Демоны? Нет. Если начистоту, воспоминания о тех, кого ты потерял из-за собственной тупости, страшнее любых демонов. Разве нет?
— …Да.
Он закрыл Элле глаза.
То, что она стала демоном… такое могло случиться.
Просто могло.
С этой мыслью Эгенир осторожно подхватил её падающее тело и уложил на землю.
— Ты же понимаешь, что правильного ответа нет?
— Понимаю.
— Это повторится ещё много раз.
— Да.
— …Ну и дурак.
Показалась следующая дверь.
Охваченная огнём.
Кого она символизировала, было очевидно.
Прежде чем подойти к ней и взяться за ручку, Эгенир вздохнул и оглянулся.
— Это ты всё это время держался здесь за меня?
— …
Другой Эгенир молчал.
В нём по-прежнему жила вся та душевная боль, которую когда-либо испытывал Эгенир.
— Хорошо поработал.
— …
Тот закрыл глаза.
И рассыпался.
Он был самим Эгениром — частью, которая всё это время несла его душевную боль.
Эгенир развернулся и ещё раз внимательно посмотрел на полностью уничтоженную Академию.
«Так всё и закончится».
Если он ошибётся хотя бы раз.
Сесилия взорвётся, и от неё не останется тела. Элла станет демоном или погибнет.
Скри-и-ип!
Дверь открылась.
— …
ФШ-Ш-Ш!
Перед ним горело тело Сесилии.
— Привет.
Эгенир посмотрел на заговорившую Сесилию.
Весь мир вокруг был охвачен пламенем.
— Надо же. Всё-таки первая любовь, а встречаешь без особого восторга.
— Я уже ожидал, что следующей будешь ты.
— Хм-м… Правда?
В её руке был кинжал, отливающий багровым.
— Ты ведь знаешь, почему я тебя ударила?
— …Да.
— Жалеешь?
— …Кто знает.
Он покачал головой.
— Ты ведь ещё с нулевого цикла так умилительно влюблялся в меня, правда?
— …Да.
Когда он дурачился вместе с Шелтоном, Сесилия казалась несбыточной мечтой, но он всё равно хранил её в сердце.
Сесилия.
Она обладала таким лидерством, о каком студент бедного общежития не мог и мечтать, и вела за собой и Эгенира, и остальных.
— И каково было превратить меня в средство?
— …Жалею.
— Использовать меня снова и снова, пока в конце концов сам не получил ножом. Как ощущения?
— …Больно.
Не столько от раны в животе, сколько от её слёз.
— Почему ты так поступил?
Вопрос насквозь пропитался сожалением.
— Тогда я думал, что обязан ставить общее благо выше всего. Мне казалось, чья-то жертва неизбежна.
— Поэтому ты выбросил меня?
Он действительно отбросил её.
В первом цикле.
Любил — и поэтому решил оставить.
Сладкие слова, которые они шептали друг другу. Тепло её волос под ладонью.
Когда-то ему было всё равно даже на её объятое пламенем тело.
Все весёлые воспоминания о тех днях, когда он сам бежал от неё… одна чужая фраза разорвала в клочья.
[Ты правда думаешь, что подходишь Сесилии?]
Дворяне.
И маги из других Башен, приехавшие лишь покрасоваться, бросали ему такие слова.
Он и сам всё понимал.
Эгенир был одиночкой Академии, студентом едва живого бедного общежития.
А Сесилия в то время была председателем студсовета, фактически управлявшим Академией.
— …
Он всерьёз убедил себя, что ради будущего войны не должен мучить Сесилию своими чувствами.
Одного этого хватило, чтобы решить держаться от неё подальше.
— Разве не идиотизм? Повёлся на такую чушь.
— …
— Все твои слова о любви были настолько пустыми, что рассыпались от пары реплик? А потом ты ещё обещал Сесилии вечность?
Её тело горело, но слёзы всё равно отчётливо блестели на щеках — странная, невозможная картина.
И именно такой она вонзила в него нож.
Потому что яндере?
Кто знает… Теперь он уже и сам не понимал.
— Ты просто свалил всё на мир, в котором женщины превращаются в яндере.
Да.
— Удобно, правда? Элла — высокомерная элитная сука. Сесилия — психованная сука, которая только и умеет срываться.
Они…
— Так тебе проще. Тогда можно оставаться маленьким мальчиком, который не способен шагнуть вперёд. С тех пор ты ведь так и не сделал ни шага.
Сердце Эгенира снова начало сжиматься.
Даже распутав один узел, нити снова переплетались.
Шелтон. Элла. Сесилия.
И все они, превратившись в сожаления, снова тянули вниз его решимость.
— Я так и думала. Ты не выдержишь. Первая любовь, Элла, которой ты восхищался, друг… Ты всего лишь зелёный новичок, который не смог спасти никого.
Он оказался заперт.
Веки тяжелели, мир темнел, и Эгенир чувствовал, как свет постепенно исчезает.
— Хорошо, что ты пришёл снять ограничители. Но разве не стоило подготовиться к цене? Мог бы просто жить как обычно: материться, срываться на всех и цепляться за предубеждения. Зачем полез вперёд, будто внезапно стал каким-то великим святым?
— …
— Просто утонешь здесь. Живи как обычно. Как во всех прошлых циклах. А потом снова сдайся.
Его взгляд становился всё мутнее.