Веки Азриэля дрогнули, и распахнувшиеся пронзительно-синие глаза отразили раскинувшуюся в вышине твердь. Несколько мгновений он просто завороженно смотрел на бесконечную лазурь, по которой лениво проплывали редкие облака.
Впрочем, умиротворение этого пейзажа прошло мимо него: тяжелый вздох сорвался с губ юноши.
Он медленно, но выверенно заставил себя сесть. Тело ощущалось совершенно иначе — сильнее, невесомее, но в то же время пугающе чужим.
Он сжал пальцы в кулаки, чувствуя, как дремавшая годами мощь свободно струится по венам. Однако робкое тепло новообретенной силы тут же померкло перед могильным холодом, сковавшим его сердце.
Выражение лица ожесточилось, взор заледенел, стоило погребенным воспоминаниям хлынуть наружу — неумолимым, яростным потоком.
Родители… Теплая улыбка матери, ее голос, полный безграничной любви даже в последние секунды жизни, и великая жертва отца — все это вспыхнуло перед внутренним взором с пугающей отчетливостью.
Образ матери, стоически стоявшей на ногах со сквозной раной от клинка в груди, вновь раскаленным железом выжегся в его сознании.
Непомерная тяжесть утраты обрушилась на плечи; юноша стиснул зубы до скрежета и шумно выдохнул сквозь сведенную челюсть:
— Так вот какова правда… — пробормотал он глухим, сочащимся горечью голосом. — Неудивительно, что я всю жизнь чувствовал себя… неполноценным и потерянным.
Какое-то время он сидел неподвижно, позволяя открывшейся истине окончательно осесть в голове, и отрешенно смотрел на далекий горизонт. Пробудившийся ото сна мальчик больше не был прежним: теперь его взгляд нес на себе неподъемное бремя прошлого, от которого невозможно было сбежать.
Он был причиной.
Главной и единственной причиной, по которой погибли его родители. Грудь Азриэля сдавило железным обручем, а чувство вины навалилось сверху сокрушительным штормом.
Осознание было невыносимым: они ушли из жизни только из-за него. Все их жертвы, вся их агония — все ради его спасения. Эта мысль ядовитой змеей обвилась вокруг сердца, с каждой секундой лишая его возможности дышать.
В глазах вскипели слезы, застилая взор мутной пеленой и грозя вот-вот пролиться. Пальцы сжались так сильно, что ногти впились в ладони до крови, проступившей из ровных полумесяцев порезов. Но пульсация в руках была ничем по сравнению с той агонией, что разрывала на части его душу.
— Проклятье… — прошептал он срывающимся от ярости и бессилия голосом. А затем уже громче, срываясь на фальцет: — Проклятье! Сука… Да ебаный же в рот!
Его надрывный крик эхом разорвал безмолвие мертвого леса, сотрясая застывшую тишину первобытной, обнаженной болью.
Оба кулака со всей дури обрушились на каменистую землю под ним — каждый удар служил отчаянной попыткой выплеснуть бушующий внутри хаос.
Твердь с треском раскалывалась под беспощадным градом ударов; комья грязи и мелкая щебенка разлетались во все стороны, пока из разбитых в кровь костяшек сочилась багровая влага.
Слезы ручьями текли по лицу, падая вниз и смешиваясь с кровью, пачкавшей мерзлую землю. Он не останавливался. Он просто не мог остановиться. Каждый новый удар был слепой попыткой заглушить удушающую вину и раздирающую скорбь.
Но сколько бы он ни колотил по камням, боль в груди ничуть не утихала. Она не стирала предсмертную улыбку матери и последние мгновения отца. Она не могла вернуть их назад.
Наконец, когда силы начали покидать истерзанное тело, удары стали реже. Плечи судорожно заходили ходуном, крупная дрожь сотрясала все естество, пока парень бессильно упирался лбом в окровавленную землю.
— Простите меня… — хрипло выдавил он едва различимым шепотом. — Пожалуйста, простите…
Лес хранил безмолвие, нарушаемое лишь его прерывистыми всхлипами и тяжелым, натужным дыханием. Бремя утраты было безмерным, и ему не оставалось ничего иного, кроме как позволить этой тьме целиком поглотить себя.
— Ну что, уже закончил?
Голос прорезал застывший воздух — спокойный, но несущий в себе бритвенную резкость.
Азриэль даже не шелохнулся. Кулаки оставались намертво сжатыми, а лоб все так же покоился на залитой кровью земле. Буря эмоций начисто отрезала его от окружающего мира, заглушив даже звук приближавшихся шагов.
Незваный гость замер в паре шагов за его спиной; само его присутствие ощущалось подавляющим, но странно безучастным.
— Знаешь ли, от того, что ты крошишь землю в пыль, ничего не изменится, — продолжил голос, ничуть не смущенный полным отсутствием реакции со стороны юноши.
Азриэль продолжал молчать. Дыхание сбивалось, тело подрагивало. Разум был слишком затоплен горем, чтобы придавать значение тому, кто именно осмелился нарушить его покой.
Стоявший позади тяжело вздохнул, будто обладал всем терпением мира:
— Ты можешь и дальше валяться здесь, избивая грязь и захлебываясь в собственном чувстве вины. А можешь подняться на ноги и решить, что делать дальше. В любом случае, мир ради тебя на паузу не встанет.
Азриэль по-прежнему не двигался.
Фигура шевельнулась, слегка присев на корточки, чтобы взглянуть на него сбоку:
— Или это все, на что ты способен? Валяться в грязи и распускать нюни? Ха… Держу пари, твои родители сейчас до безумия гордятся этим потрясающим зрелищем, — процедил голос, сочась неприкрытым глумом и насмешкой.
Это задело за живое.
Дрожь Азриэля мгновенно прекратилась. Дыхание замедлилось, а кулаки сжались с новой силой. Едва заметная рябь энергии прокатилась по его телу, и хотя лицо парня все еще оставалось скрыто, внезапный перепад в его ауре невозможно было не заметить.
Ухмылка незнакомца стала шире, а в глазах блеснуло искреннее удовлетворение:
— А, вот оно, — тихо, почти себе под нос протянул он. — Тот самый огонь, который я ощутил раньше.
Азриэль медленно поднял голову. Уперевшись окровавленными ладонями в землю, он плавно поднялся во весь рост.
Его лазурные глаза больше не были затуманены отчаянием — они впились в незнакомца с бритвенной остротой, способной рассечь сталь, полыхая чистейшей, леденящей яростью.
— Повтори, — произнес юноша. Голос звучал ровно и низко, но нес в себе смертельную угрозу.
Собеседник выпрямился, ни капли не смутившись, и его надменная усмешка даже не дрогнула:
— Что именно? Ту часть про твоих родителей? О-о, неужели задело за больное? — издевательски протянул он певучим тоном.
Взор Азриэля вспыхнул опасным безумием. Без доли колебаний он сорвался с места, выбрасывая кулак прямо в лицо наглецу с убийственной скоростью.
Тело инстинктивно напитало удар чистой маной — воздух вокруг затрещал от колоссальной энергии, хлынувшей по его мышцам. Впрочем, стоявшая напротив фигура даже бровью не повела.
Она наблюдала за приближающимся ударом с почти скучающим видом; взгляд оставался абсолютно невозмутимым, несмотря на бушующий вихрь маны, окутавший кулак нападавшего.
Костяшки Азриэля находились уже в считанных дюймах от груди оппонента, но тот так и не сделал ни единой попытки уклониться.
Лишь в самое последнее мгновение незнакомец лениво вскинул руку и играючи, без малейших усилий перехватил летящий кулак. Фигура даже не шелохнулась — словно сокрушительный удар Азриэля оказался не более чем легким дуновением весеннего ветерка.
С медленной, глумливой улыбкой перехвативший удар слегка наклонил голову набок:
— Весьма недурно… Но неужели это действительно все, на что ты способен?