Тишину узкого переулка разорвал спокойный, размеренный голос Рэймонда:
— У вас есть один-единственный шанс. Сдавайтесь… и останетесь целы, однако… — он не стал заканчивать фразу, позволив тяжести своего взгляда договорить за себя.
Но грабитель даже не слушал:
— Мелкий сопляк, ты кем себя возомнил?! — взревел он, с яростным криком занося топор над головой, и слепо бросился на Рэймонда.
Тот лишь тяжело и устало вздохнул:
— Вот именно поэтому ты навсегда останешься всего лишь мелким воришкой.
Лезвие со свистом обрушилось на его голову, но юноша даже не дрогнул. Выждав до самой последней доли секунды, он просто сделал легкий шаг в сторону, чуть сместив корпус.
Тупая сталь безвредно рассекла воздух. В то же мгновение носок его сапога едва заметно приподнялся — ровно настолько, чтобы поддеть ногу нападавшего.
— Гха-а!..
Вор сдавленно охнул и, потеряв равновесие, кубарем полетел вперед, с глухим стуком впечатавшись лицом в грязь. Оружие со звоном отлетело в сторону.
С другой стороны Самуэль не оставил своему противнику даже такого шанса. Стоило второму бандиту сделать выпад ржавым мечом, как темноволосый пригнулся, ушел с траектории скользящим шагом и всадил кулак снизу вверх по идеальной дуге.
Хрясь!
Удар пришелся точно в челюсть. Глаза мужчины закатились, и он обмяк, словно марионетка с перерезанными нитями, отключившись еще до того, как его тело коснулось мостовой.
— Дилетанты, — процедил Самуэль, небрежно стряхивая пыль с костяшек.
Скосив глаза, он успел заметить, как Рэймонд плавно присел и нанес лежащему вору короткий, хирургически выверенный рубящий удар ребром ладони по основанию шеи — аккуратно, под жестким контролем силы, ровно настолько, чтобы вырубить бедолагу без опасных травм.
— Слишком уж ты мягкотел, — хмыкнул Самуэль с кривой ухмылкой, поправляя перевязь копья за спиной.
Рэймонд поднялся, отряхнул ладони и лишь неопределенно пожал плечами, пропустив шпильку мимо ушей. Он не видел смысла спорить — поступки говорили куда красноречивее любых слов.
Вскоре, сдав незадачливых грабителей городской страже, Рэймонд и Самуэль двинулись в обратный путь по извилистым улочкам, пока наконец не вышли на просторную площадь, где они изначально разделились со своей группой.
— А вот и они, — раздался мягкий, чистый девичий голос.
Хлоя Уорренс стояла в прохладной тени торгового навеса. Ее бледно-золотые волосы мягко переливались в лучах полуденного солнца, а тонкие пряди мерно колыхались от ветра, напоминая налитые спелостью колосья пшеницы на летнем поле.
Ее глаза — теплого карего оттенка со сливочными прожилками — озарились радостью при виде приближающихся парней, отражая гармоничную смесь острого интеллекта и тихого любопытства.
— Ну и копуши же вы, — послышался второй голос, куда более звонкий и резкий.
Алисия Бернс стояла, скрестив руки на груди, и с ее губ сорвался легкий недовольный вздох. Ее волосы — пылающая смесь огненно-рыжего и алого — выглядели так, словно их выковали в самом сердце первозданного пламени.
Изумрудно-янтарные глаза девушки искрились жаром, готовые вспыхнуть в любую секунду от малейшей искры.
— Я же говорил вам, что они справятся без лишнего шума, — с легкой улыбкой произнес стоявший подле девушек юноша, обращаясь к пожилой женщине, присевшей на скамью позади них. В его тоне звучала абсолютная, непринужденная уверенность.
Кевин Хартс.
Его темно-рыжие пряди небрежно спадали на лоб, а сапфировые глаза лучились спокойным, расслабленным дружелюбием.
Уголки его рта приподнялись в понимающей улыбке, словно в этом мире давно не осталось вещей, способных по-настоящему выбить его из колеи.
Рэймонд и Самуэль легким шагом подошли к товарищам.
Рэймонд бережно протянул потертый кожаный кошель старушке: дрожащими руками женщина прижала пропажу к груди и принялась непрестанно кланяться, срывающимся от слез облегчения голосом благодаря спасителей, после чего медленно заковыляла прочь.
Едва инцидент был исчерпан, группа даже не успела переглянуться, как ледяной, размеренный тон нарушил мимолетную паузу:
— Дело сделано. Выдвигаемся к следующей точке.
В голосе не прослеживалось ни крупицы эмоций, и все же он заставлял подчиняться без лишних пререканий.
Все взоры мгновенно обратились к говорившей.
Элизабет.
Она держалась чуть в стороне от остальных — осанка прямая как струна, лицо — непроницаемая мраморная маска.
Ни единый мускул не дрогнул на ее прекрасных чертах; лишь в глубине взгляда читалась странная отрешенность, словно ее мысли витали бесконечно далеко от этих пыльных мостовых и палящего солнца.
Ее волосы — струящийся водопад мерцающей лазури — ловили порывы ветра, слабо фоня магией, подобно ветвистым молниям посреди свирепой грозы. Казалось, каждая прядь жила собственной, неземной жизнью.
Она являла собой совершенное видение — пронзительное, леденящее и потустороннее. Красота, высеченная из чистого лунного света и ярости шторма, от которой перехватывало дыхание у любого, кто осмеливался взглянуть на нее.
Она не стала дожидаться спутников.
Не проронив больше ни звука, Элизабет развернулась и зашагала вперед — шаги ее были быстрыми и невесомыми, каблуки сапог едва касались брусчатки.
Остальные коротко переглянулись и двинулись следом. Кевин тут же притерся к Рэймонду, заговорщически толкнув того локтем под ребра:
— Слушай, — зашептал он, наморщив нос с лукавой ухмылкой, — тебе тоже кажется, что она просто заводной механизм?
Рэймонд удивленно приподнял бровь:
— Чего?
— Да ты глянь на нее, серьезно. Ни единого жеста. Даже глазом не моргает. Я в жизни не встречал настолько бесчувственных созданий. Настоящая ходячая ледяная статуя.
Рэймонд со вздохом покачал головой:
— Кончай молоть чепуху и просто не отставай.
Кевин тихонько прыснул, но спорить не стал. Группа размеренно продвигалась вперед, рассекая людские потоки шумных улиц Города Академии — мимо лавок с зачарованными безделушками, циклопических башен, увитых мерцающими рунами, и под мерный гул парящих платформ, скользящих высоко в лазурном небе.
Смех и гул толпы звенели в воздухе, а свежий ветер приносил пряные ароматы жареных плодов маны и редких специй.
Вот так, с головой погруженные в суету экзаменационных дней, они оставались в блаженном неведении о том, как за стенами города бесповоротно раскалывался прежний мир.
Герцогиня застыла в абсолютной тишине, пока картина перед ее взором стремительно менялась. Ее бренное тело оставалось немощным и неподвижным, но глаза сияли подобно двум первозданным солнцам, пронзая саму ткань времен.
Перед ее внутренним взором развернулось великое полотно Судьбы.
Бесчисленные нити мерцали в пространстве, напоминая сияющие жгуты звездного света. Каждая пульсировала жизнью: одни горели ослепительно ярко, другие едва тлели, отчаянно цепляясь за право на существование. Они извивались, сплетались в причудливые узоры и уходили в бесконечную неизвестность.
Но ее взор был намертво прикован лишь к одной-единственной нити.
Одинокая струна — багряно-золотая, гордая, сияющая чистейшим величием. Она пульсировала размеренным биением сердца — та самая нить, за которой провидица следовала вновь и вновь во всех видениях, терзавших ее проклятую душу. Сжав губы, она наблюдала с отчаянной, безумной надеждой… надеждой на то, что в этот раз все сложится иначе.
Но нить вновь начала угасать.
Она забилась в конвульсиях, скручиваясь и покрываясь черной гнилью: ее ослепительный блеск стремительно захлебывался смоляной тьмой, оскверненный невыносимой болью и отчаянием. Та самая тропа, которую женщина видела сотни раз. Та самая судьба, которую она безуспешно пыталась переписать снова и снова.
И вдруг…
Соткалась новая нить.
Она змеей скользнула откуда-то из-за пределов полотна мироздания: белесо-лазурная с одного края, бездонно-синяя и глубоко-пурпурная, словно далекие галактики, с другого.
Непостижимая.
Колоссальная.
Нить, не похожая ни на что в этом мире. Мягко, бережно она обвилась вокруг погибающей багряно-золотой струны… и принялась плавно менять ее курс.
Тьма отступила.
Гниение остановилось. Багрянец вспыхнул с первозданной чистотой.
Дыхание женщины перехватило.
И в следующее мгновение на нее обрушилась неописуемая агония.
Раздирающая боль взорвалась в груди. В голове загрохотали раскаты яростного грома. Все ее естество забилось в страшных муках, ощутить которые могла лишь она одна. Крик застрял в горле, запертый за намертво стиснутыми зубами.
Само Время яростно сопротивлялось вторжению.
Ибо этому исходу не суждено было сбыться. Это была абсолютная аномалия — невозможное исключение из законов, начертанных на скрижалях мироздания.
Но даже сквозь адские муки на ее устах расцвела улыбка.
Потому что впервые за всю вечность… будущее изменилось.
Угасающей душой она потянулась в бушующий шторм времен, касаясь струн обновленной судьбы и вглядываясь в грядущее.
И там — в самом далеком финале времен — она увидела их.
Три нити ослепительно полыхали на краю погибающего мира.
Первая — золотая, лучезарная сверх всякой меры, словно свет восходящего солнца, отказавшегося склониться перед наступающей тьмой.
Вторая — бездонно-черная, как первородная пустота: немая, но несокрушимая, несущая на себе тяжесть мириадов забытых эпох.
И третья… та самая нить, что явилась ей мгновением ранее: белесо-лазурная, пронизанная туманностями серебра и пурпура — вселенная сама в себе. Она пульсировала тихим, непреклонным вызовом, удерживая хрупкое равновесие между светом и мраком.
Втроем они стояли во главе авангарда — несокрушимые стражи всего сущего.
А перед ними разверзлась Бездна.
Клубок нитей чернее всего, что когда-либо открывалось взору провидицы: извивающийся, пульсирующий, непостижимый. Даже ее мистический взор, рожденный для раскрытия сокровенных тайн рока, не смог пробить плотный саван, окутавший эту погибель.
А затем грянуло столкновение.
Три великих света с ревом врезались в бездонную пустоту — и в тот же миг видение оборвалось.
Боль, куда более окончательная и бесповоротная, чем любое видение, сковала ее сердце, крадя последний вздох. Бремя грядущего, груз временных линий и непомерная тяжесть, которую она безропотно несла столько долгих лет… наконец спали с ее плеч.
И когда Провидица Судьбы сделала свой последний выдох, ее финальной мыслью было вовсе не отчаяние — лишь благоговейное изумление:
«О, дорогая моя подруга… кого же ты явила на этот свет?..»
Ее губы застыли в мягкой, умиротворенной улыбке:
«Что ж… по крайней мере, теперь моя девочка будет в безопасности».
И наступила тишина.
В тот день столица плакала.
Небеса пролились золотым дождем, стихли ветра, словно скорбя по усопшей, и даже пламя в очагах замка Кримсон печально притухло.
Вскоре вся Этерия узнала весть:
Великая Провидица пала.