Со следующего же дня началось погружение Азриэля в адские тренировки.
Первый месяц был целиком посвящен тому, чтобы выковать из его хрупкого, истощенного тела нечто способное выдерживать настоящий бой.
День за днем наставник подвергал его беспощадным физическим испытаниям: отжимания до полного отказа мышц рук, бег по густому лесу, пока ноги не начинали гореть огнем, приседания, планки и любые другие изнурительные упражнения, какие только мог придумать Солас.
Мышцы ныли, дыхание то и дело сбивалось на рваные хрипы, а синяки, казалось, не сходили вовсе — но медленно, мучительно тело парня начало меняться. Некогда слабый каркас, едва способный пережить одиночный удар, наливался твердостью, а под слоем боли разгоралось неугасимое пламя.
Второй месяц ознаменовался переменой: от простого накопления силы они перешли к умению ее применять.
Солас принялся вбивать в Азриэля основы ближнего боя. Первой шла работа ног — как двигаться с наименьшими затратами энергии, сохранять идеальное равновесие и считывать намерения врага по его стойке.
Затем последовали стойки, удары и формы защиты. Техники рукопашного боя вдалбливались в юношу до тех пор, пока не превратились в чистые безусловные рефлексы: блоки, уклонения, контратаки — все оттачивалось через бесконечные повторения.
Днями и ночами Азриэль спарринговал с иллюзиями, которых Солас призывал с помощью магического артефакта; каждая новая фантомная тень оказывалась искуснее и непредсказуемее предыдущей.
Ошибки встречались не долгими нотациями, а увесистыми тумаками и грубой силой. Под этим жестоким надзором его неуклюжие движения обрели смертоносную точность, а тело научилось реагировать быстрее, чем мысль успевала оформиться в голове.
Третий месяц принес с собой дисциплину, которой Азриэль ждал с наибольшим предвкушением — и честно говоря, кто не обрадовался бы возможности изучать магию?
— Мана — это не то, чем управляют грубой силой, — терпеливо объяснял Солас непривычно спокойным тоном. — Чувствуй ее. Не приказывай — направляй. Она струится, подобно реке. Твоя задача — плавно направлять ее русло, а не возводить плотины.
— А, вот так? — переспросил Азриэль, подняв ладонь.
Мягкое голубоватое сияние распустилось на его ладони, и тихий гул энергии шепотом прошелся по воздуху. Мана текла по его духовным каналам с абсолютной легкостью — плавная, послушная и словно жаждущая вырваться наружу.
Соласу даже не требовалось приглядываться: он нутром ощущал, насколько естественно двигалась энергия, будто знала Азриэля всю его сознательную жизнь.
Архонт уставился на него с абсолютно каменным лицом:
— Я спрошу еще раз, — отчеканил он совершенно бесстрастно. — Ты точно уверен, что ты не высший эльф?
— Точно не эльф, — столь же невозмутимо парировал Азриэль.
На четвертый месяц юноша вступил на стезю фехтования.
Вручив ему тренировочный деревянный клинок, Солас принялся муштровать его в базовых элементах: рубящие, секущие, колющие удары и парирования. Каждый день превращался в монотонный, беспощадный танец повторений.
Замах, разрез, исправление стойки, заново, укол. Ни единого лишнего движения, никакой расслабленной хватки, ни малейшего намека на потерю равновесия.
Азриэль не пропустил ни дня. Мышцы вопили от перегрузок, ладони сдирались в кровь, руки ходили ходуном от усталости, но он продолжал двигаться. Удар за ударом, выпад за выпадом, пока каждое движение не стало второй натурой — столь же естественной, как дыхание или моргание.
Меч перестал быть просто оружием в ладони — он постепенно становился прямым продолжением его тела.
К исходу четвертого месяца Азриэль овладел фундаментальными основами: закалкой тела, рукопашным боем, циркуляцией маны и искусством клинка.
Больше всего Соласа поражал не столько феноменальный темп прогресса паренька, сколько его несгибаемая дисциплина и железное постоянство. Впрочем, вслух он ничего не сказал. Внешне Солас оставался все таким же невозмутимым и самодовольным, как и прежде.
Последующие недели сместили фокус на его стихийное сродство — преимущественно на лед.
В то время как многие принимали свои стихии как должное, полагая, что одна лишь чистота родословной гарантирует абсолютную силу, Солас ясно дал понять, насколько глупо подобное заблуждение.
— Твоя стихия — не просто инструмент, — наставлял он. — Это часть твоего естества. Тренируйся до тех пор, пока сам не обратишься в эту стихию. Лишь тогда она раскроет тебе свою истинную мощь.
И Азриэль тренировался без устали. Он придавал морозной энергии форму одной лишь силой воли, замораживал влагу прямо в воздухе и учился сливаться с холодом воедино, вместо того чтобы противиться ему. Лед больше не ощущался чужеродной силой — он двигался вместе с ним, откликаясь на первый же мысленный зов.
С каждым прожитым днем основы физической формы, разума, клинка и стихии сливались в неразрывное целое — и подготовка перешла на качественно новый уровень.
С первыми лучами рассвета он спарринговал — или, скорее, безуспешно пытался спарринговать — с Соласом. Каждый бой служил жестоким напоминанием о непреодолимой пропасти между ними. Как бы яростно парень ни наступал, какие бы изощренные финты ни придумывал, Соласу даже не требовалось сходить с места.
Он лениво отбивал удары кончиком пальца или вовсе уходил с линии атаки едва заметным движением корпуса.
И все же, несмотря на унизительные поражения, Азриэль не сдавался. В конце концов, как можно было надеяться на истинный рост, не проверяя свои пределы в схватках против Архонта — пусть даже тот вовсе не воспринимал его всерьез?
После каждой изнурительной дуэли с учителем Азриэль отправлялся в чащу леса, чтобы сразиться с настоящими противниками — магическими зверями и монстрами.
Каждая охота превращалась в битву за выживание, оттачивая не только боевые техники, но и звериные инстинкты. Эти твари не были бездушными мишенями — они были свирепыми хищниками. Их ядра становились его трофеями, а туши — ежедневным рационом.
Питаясь преимущественно мясом добытых им самим чудовищ, насыщенным чистой маной, он добился того, что его тело крепло с каждым днем.
В те крохи времени, что оставались до заката, он постигал суровые законы дикой природы: как добывать чистую воду, обустраивать надежное убежище и выслеживать дичь по едва заметным следам. Сам того не замечая, Азриэль ковал себя не просто воином — он учился выживать вопреки всему.
Однако на финальном отрезке полугодовой муштры привычный распорядок резко оборвался. Солас впервые с момента их встречи вынужден был отлучиться.
— Слушай внимательно, — заговорил наставник непривычно строгим голосом. — Мое возвращение может затянуться. До тех пор продолжай тренироваться самостоятельно. Выжимай из себя максимум и оттачивай все, чему я тебя научил.
Затем его глаза сузились, а тон стал леденящим:
— И ни при каких обстоятельствах не смей соваться во внутреннее кольцо леса. Ты сдохнешь раньше, чем успеешь осознать, что именно тебя убило.
Едва сорвались с губ эти слова, как он растворился в воздухе, оставив после себя лишь тающий след возмущенной маны.
— Ага, будто я и без тебя не знал, какие неописуемые ужасы водятся в той проклятой части чащи, — вполголоса проворчал Азриэль, насмешливо закатив глаза.
Впрочем, терять время попусту он не собирался. С уходом Соласа груз ответственности за собственный рост лег на его плечи с удвоенной силой. Без малейших колебаний он вернулся к тренировкам: железная дисциплина читалась в каждом его шаге, а концентрация была столь же бритвенно-острой, как и клинок в его руках.