Рыцарь застыл в неподвижности: клинок глубоко ушел в каменистую твердь, а голова оставалась покорно склоненной в мертвом безмолвии.
Азриэль сделал шаг вперед, и в его взгляде затеплилась непривычная мягкость, когда он посмотрел на фигуру, охранявшую этот утес целых шестнадцать долгих лет.
Он медленно поднял руку и бережно коснулся ладонью наплечника рыцаря. Поверхность доспеха пошла зыбкой рябью: фантомное тело замерцало, подобно угасающему созвездию, а его присутствие в ткани реальности сделалось зыбким и полупрозрачным.
— Спасибо тебе… за то, что защищал ее покой, — произнес Азриэль глухим, благоговейным голосом. — Ты исполнил свой долг сполна. А теперь… прошу, отдохни.
Больше не требовалось никаких слов. Никаких высокопарных речей. Никаких команд.
Силуэт звездного стража слабо запульсировал — словно он наконец услышал то единственное дозволение, которого терпеливо дожидался целую вечность.
Звезды, дремавшие в глубине его брони, вспыхнули ярче… а затем принялись медленно осыпаться, взмывая ввысь мерцающим призрачным пеплом.
Рыцарь склонился еще ниже: его эфирное естество согнулось в жесте абсолютной, вечной преданности.
И тогда тихий голос — хрупкий, будто пробившийся сквозь толщу столетий, — эхом сорвался с угасающих останков стража:
— Моя госпожа оставила это для вас. Простите меня… за то, что не сумел сберечь ее жизнь, мой лорд.
И с этими словами фантом исчез.
Подобно развеянной на ветру звездной пыли, хранитель без следа растворился в воздухе. Его клинок осыпался искрами света. Ни единого звука, ни стона. Лишь первозданный покой.
И долгожданное умиротворение.
Азриэль неподвижно стоял на краю обрыва, не сводя глаз с пустой земли, где только что стоял на коленях рыцарь.
Тяжесть на сердце сделалась невыносимой.
Он опустил взгляд на свои ладони — вернее, на белую шкатулку, оставшуюся в его руках.
Гладкая поверхность ларца слабо пульсировала: золотые рунические вензеля мягко замерцали в ответ на коснувшиеся их потоки маны юноши.
Щелк.
Замок тихо поддался, издав мягкий звук, но Азриэль не стал заглядывать внутрь.
Его шаги были медленными, осторожными — будто он панически боялся нарушить царившую здесь тишину. Подойдя вплотную к надгробию, он опустился на колени прямо на мерзлую землю, подогнув под себя ноги.
Могила была скромной. Строгой. Небольшой белый камень, не тронутый тлением времени.
Он просто смотрел на него.
На имя, высеченное на камне.
На имя своей матери.
Взгляд парня потускнел, сделался далеким и отрешенным. Дыхание едва теплилось в груди. Он просто сидел перед плитой, словно весь остальной мир за пределами этой скалы перестал существовать вовсе.
Кто знает, сколько минут утекло в этом оцепенении: он не двигался и не издавал ни звука.
Пока наконец тишину не нарушил его голос:
— Привет, мам… Посмотри, кто пришел, — выдавил он с надломленным, сухим смешком. — Твой непутевый сын.
Слова предательски дрогнули, с трудом складываясь в связную речь:
— Хех… Удивительно, правда? Я ведь даже понятия не имел, что ты все эти годы была здесь.
Его глаза влажно заблестели, поймав лучи полуденного солнца — но блеск этот рождался вовсе не от света.
— А знаешь что?.. — прошептал он, и слабая, горькая улыбка тронула уголки губ. — Я вернул свои воспоминания. И душу тоже. Целиком.
Он вновь взглянул на плиту; во взоре плескалось что-то до боли хрупкое и беззащитное:
— Все воспоминания до единого… о тебе, об отце. Пусть мы провели вместе всего два жалких часа, я помню каждую мелочь. Каждую секунду.
С губ сорвался тихий прерывистый выдох:
— Здорово, правда? Твой Азриэль помнит вещи, случившиеся в тот самый миг, когда он только появился на свет.
Голос дрожал крупной дрожью — но в нем дышало живое, согревающее тепло. То самое, с которым говорят с кем-то, кто сидит прямо перед тобой… а вовсе не с бездушным камнем.
Свежий порыв ветра пролетел над утесом — ласковый и прохладный, он бережно огладил его щеку, словно материнские пальцы из далекого прошлого.
Кап.
И тогда — наконец-то — сорвалась первая слеза.
Он отчаянно пытался ее сдержать.
Но она все равно упала.
Кап. Кап.
А следом плотину прорвало окончательно.
Слезы полились одна за другой — жгучие, неудержимые, беспощадные. Горечь утраты, застарелая боль, удушающая тоска — все то, что годами копилось за наглухо запертыми шлюзами души, вырвалось наружу сокрушительным потоком.
Земля под его коленями жадно впитывала влагу — будто сама твердь давно ждала этого мига, понимая всю тяжесть терзавшего его кошмара.
Потому что эта мука…
Была не просто скорбью.
То был отчаянный плач сына, который наконец-то нашел место, где было похоронено его собственное сердце.
Он плакал до тех пор, пока слезы не иссякли вовсе, пока ярость горя не осела серым пеплом поверх оживших воспоминаний. Его лицо пылало алыми дорожками от слез — немое, исстрадавшееся и опустошенное.
Лишь переведя дыхание долгим, глубоким вдохом, юноша шевельнулся: взор опустился на изящную белую шкатулку, слабо мерцавшую на его коленях.
Он открыл крышку — медленно, с трепетным благоговением. Внутри покоились три предмета. Простые с виду, но обладающие неизмеримым смыслом:
Письмо — аккуратно сложенное из плотного пергамента и скрепленное золотой сургучной печатью, чей родогерб смутно помнился ему с самого раннего детства.
Кольцо — черное как беззвездная ночь, по полированной грани которого струились лазурные шестигранные узоры.
И пара черных перчаток — аккуратно свернутых, с тонкой темной серебряно-золотой вязью сложнейших узоров. Они были невесомыми и… зачарованными; парень кожей ощущал скрытую в них силу.
Несколько секунд он просто завороженно смотрел на эти реликвии.
Затем осторожно, с той бережностью, с какой прикасаются к ожившей святыне, он опустил шкатулку на траву подле надгробия и взял в руки письмо.
Золотая печать поддалась с сухим, тихим хрустом, похожим на мерный треск поленьев в камине.
Он развернул свиток.
Привет, мое маленькое солнышко.
Если ты читаешь эти строки… значит, тебе уже исполнилось шестнадцать. А еще это значит, что ты пробудил в себе все: свои воспоминания, силу, свое истинное естество.
Мне так интересно, как ты поживаешь?..
Нам бесконечно жаль, что нам пришлось оставить тебя одного посреди этого жестокого и сломанного мира. Пожалуйста, прости нас за это.
Ах, мне хочется сказать тебе столько всего важного… Например, не повторяй дурных привычек матери или никогда не забывай вовремя поесть. Но мое время стремительно тает, поэтому мы оставляем тебе несколько вещей, которые обязательно помогут тебе на пути. И запомни на всю жизнь вот что:
Будь добрым, но не будь глупцом.
Будь холодным, но не будь бессердечным.
Будь сильным, но никогда не позволяй самоуверенности ослепить тебя.
Поэтому, мой дорогой Азриэль… не будь чересчур строг к самому себе и, пожалуйста, будь счастлив.
И еще: твой отец тоже оставил для тебя послание. Думаю, ты уже и сам догадываешься, где оно сокрыто, верно? Отправляйся туда лишь тогда, когда придет нужный час.
Отец и мама любят тебя больше всего на свете.
Прощай… пока что, дитя мое.
Пальцы Азриэля мелко подрагивали; плотный пергамент слабо колыхался в его руках, напоминая застывшее во времени последнее дыхание.
Он не смел моргнуть. Попросту не мог.
Каждое слово выжигалось на скрижалях его сердца каленым железом: каждая строчка ощущалась ласковой материнской ладонью, дотянувшейся сквозь толщу времен — бесконечно теплой, невыносимо нежной. Дыхание сорвалось на глухой хрип, когда он судорожно прижал листок к груди, вжимая его в самое сердце.
— …Глупая, — прошептал он сквозь подступающие рыдания, и голос его надломился. — Зачем ты написала это так… будто мы сможем поговорить снова уже завтра?..
Ветер на утесе переменился: мягкий, согревающий, он вновь коснулся его мокрых щек, словно безмолвный ласковый ответ.
Азриэль вскинул взгляд к небесам — там не горело ни единой звезды при свете дня, но струящийся свет все равно находил дорогу к его лицу.
— Я не подведу тебя, мам, — прошептал юноша в пустоту. — Я выживу… и я обязательно постараюсь быть счастливым. Просто смотри на меня.
Он бережно сложил пергамент по прежним линиям сгиба и вернул его в белую шкатулку — с тем священным трепетом, с каким прикасаются к реликвиям древних богов.
А затем перевел решительный взор на черное кольцо и зачарованные перчатки.