В части картинки «Тетрадь дружбы Нацумэ» из страны Ся всё же заметно превосходила оригинальную версию из прошлой жизни Чжоу Сюня. Но художественный стиль этого аниме был намеренно негромким — вычурная анимация или гипертрофированная мимика шли бы вразрез с самой его природой.
Именно поэтому у зрителя страны Ся с первого взгляда не перехватывало дыхание.
Именно поэтому первые впечатления Сяо Мина были примерно такими:
Обычное. Но не плохое.
Музыка — приятная.
Впрочем, уже через несколько минут в голове начало зудеть.
— Ладно, смотрится неплохо. Но почему оценки выше, чем у «Алого неба»?
Флагманы федеральных каналов — это три-четыре десятка миллионов бюджета. Картинка там на уровне полнометражного аниме из прошлой жизни: ни одного небрежного кадра. «Нацумэ» уступала им и по производственному лоску, и по визуальному напору. На чём же держится вся эта репутация?
Вопросов становилось всё больше.
Открывающие сцены прошли быстро: в школе объявили о ночной вылазке на смелость, мелкий ёкай явился с требованием отдать Тетрадь дружбы — Нянко-сэнсэй разобрался с ним без лишних слов.
И вот — главный ёкай второго эпизода. Рошин.
Он появился на краю стакана на столе Нацумэ — ростом с воробья. Старичок в маске с добродушным взглядом.
— Нацумэ-доно, я пришёл забрать своё имя.
Нацумэ согласился немедленно. Только вот страница с именем Рошина намертво слиплась с соседними — рисовые крупицы от обеда Рэйко когда-то склеили несколько листов. Разорвать нельзя — порвётся само имя, а это причинит ёкаю боль. Пришлось отложить.
Но так между ними завязалась нить.
Мягкая, неспешная мелодия подхватила сцену.
Сяо Мин начал втягиваться.
История «Нацумэ» была устроена так: девяносто процентов времени — тихое накопление, и лишь одна-две минуты в конце — удар, от которого перехватывает дыхание. Но это не значило, что первые девяносто процентов были скучны. Там было своё — деликатное, внимательное рисование жизни, человеческих характеров, мелких деталей существования. Нужно только уметь ждать.
Сяо Мин умел.
По дороге Нацумэ помог пожилой женщине — Ханако — подобрать упавшие фрукты.
Потом они с Нянко-сэнсэем добрались до святилища Рошина — одного из тех крошечных алтарей на горных тропах, которые ставят в честь духов местности. Когда-то давно деревенские жители пришли помолиться здесь — и на следующий день пошёл дождь, положив конец засухе. С тех пор этот маленький дух носил имя Рошина и был хозяином своего святилища.
В разговоре с Рошином Нацумэ упомянул пожилую женщину, которой помог.
— Это единственная, кто до сих пор приходит меня почитать, — тихо сказал Рошин. — Упавшие фрукты — её подношение.
Дальше история шла в ритме негромкой повседневности: Нацумэ, Рошин и старушка Ханако — три существа, которых что-то незримо связывало.
В какой-то момент Ханако обмолвилась, почему она по-прежнему приходит к этому святилищу. Однажды в молодости, поклонившись здесь, она подняла голову — и в ветвях дерева у алтаря ей почудился чей-то силуэт. Едва слышно прозвучали слова:
— Сегодня хорошая погода, правда?
— Хм, — пробормотал Сяо Мин, жуя шашлык. — Десять минут смотрю. Не плохо. Но и ничего особенного пока.
Да, формально это была тихая повседневность — это и близко нельзя было назвать насыщенным сюжетом. Но Сяо Мин сам не заметил, как за эти несколько минут у него в голове появились вопросы.
Что за история стоит за Ханако и Рошином?
Зачем автор так тщательно прописывает обоих?
Он продолжал смотреть.
Атмосфера истории медленно насыщалась — как воздух перед грозой. Прошлое Ханако и Рошина открывалось по крупице.
И вдруг Сяо Мин кое-что понял.
Ханако видела Рошина всего один раз — смутный силуэт, мгновение в юности. А Рошин всё это время молча наблюдал за единственным человеком, который не забывал о нём.
Несколько десятилетий. Друг о друге — знали. Но ни разу не заговорили по-настоящему.
В ту же секунду с лица Сяо Мина сошло ленивое равнодушие. В голове мелькнула одна мысль.
Эта пожилая женщина — она ходит с трудом, тело уже еле слушается. Чем закончится их история?
Сюжет ускорился.
После нескольких перипетий Нацумэ наконец вернул Рошину его имя — и вместе с именем к нему пришёл осколок памяти.
— Слышишь меня, Рошин?
Рэйко стояла серьёзная, глаза чуть прищурены.
— Слышу, Рэйко.
Рошин смотрел вперёд, отвечая девушке за спиной.
— Подношения не вечны. Сегодня у тебя осталась всего одна персиковая ветка, я видела. Люди прагматичны — и безжалостны. Пока ещё есть силы — найди другое место. Ради себя.
В истории об этом уже говорилось: сила ёкая, хранящего святилище, питается от поклонения людей. Без него он угасает.
Рошин такой крошечный, едва с чайную чашку — потому что Ханако осталась единственной, кто приходит к нему?
Сяо Мин дошёл до этого сам, без подсказок. И в тот же момент что-то в груди у него тихо сжалось.
Потому что фраза из начала серии — здоровье Ханако оставляет желать лучшего — всё ещё висела в воздухе.
— Спасибо тебе, Рэйко.
Лицо Рошина под маской ничего не выражало. Но слова его были медленными — будто он взвешивал каждое.
— Только вот… когда однажды получаешь любовь — и отдаёшь её — это уже невозможно забыть. Никогда.
Сяо Мин застыл.
Пятьдесят лет назад Рэйко и Рошин обменялись несколькими фразами. Обычными словами.
А Рошин в ответ на возврат имени произнёс вот это.
Ничего конкретного — и в то же время всё.
Однажды получив любовь — и отдав её — невозможно забыть…
Почему пятьдесят лет спустя Рошин всё ещё держится за это полузаброшенное святилище?
Почему, едва живой, не уходит туда, где снова наберётся сил?
Потому что если уйти — больше не увидишь Ханако. Ту, что десятилетиями приходила сюда.
Двое — человек и ёкай. Несколько десятилетий бок о бок. Ни слова друг другу. Но Ханако, больная, всё равно добредала к алтарю. А Рошин, угасающий, не двигался с места.
Это была любовь?
Ханако чтила Рошина. Рошин любил Ханако.
В аниме это так и не было произнесено вслух. Но Сяо Мин увидел это сам — из тихих деталей, из пространства между фразами.
Печальная мелодия поднялась негромко, как туман.
Рошин перед Нацумэ и Нянко-сэнсэем — совсем крошечный теперь, со стакан. И тело его светилось изнутри.
— Ханако была последней, кто верил в меня. Она умерла. Поэтому… и мне пора.
Голос его был таким же тихим и добрым, как всегда.
— Я буду! Я буду каждый день приходить к тебе, — торопливо сказал Нацумэ — встревоженный, не готовый терять только что обретённого друга.
— Нельзя, Нацумэ-доно. Ты мой друг. Именно поэтому — нельзя. Позволь мне уйти вместе с Ханако.
Маленькая пауза.
— Раньше я только смотрел на неё издалека… но теперь, кажется, смогу наконец её коснуться.
Кадр задрожал — и распался на вспышки.
Жизнь Ханако — быстрая, как перелистываемые страницы.
Девочка у алтаря — серьёзная, сложившая ладони в молитве.
Молодая женщина — в белом, под звук торжественной музыки, шагающая навстречу счастью.
А Рошин — просто смотрел. Всегда только смотрел. До самого конца.
Уходил вместе с ней.
Картинка откатилась к самому началу — к первой встрече Ханако и Рошина.
И вот — сцена, которая едва не выбила у Сяо Мина слёзы.
— Хорошая погода сегодня, — сказал Рошин, запрокинув голову к небу на ветке дерева.
Девочка подняла глаза. Что-то угадывалось в ветвях — смутный силуэт. И она — не задумываясь, просто потому что так и было — ответила:
— Да, правда.