Капитан опустил голову и, стиснув зубы, весь дрожал.
Он боялся не плетей — от них отлежишься полмесяца, и дело с концом. Но позор — быть высеченным по личному приказу императора — останется с ним на всю жизнь!
Павел I впился в него взглядом и громко произнёс:
— Вы, распущенные ленивцы, даже приказы исполняете с такой неохотой?!
— Слушаюсь, Ваше Величество! — капитан испуганно вытянулся во фрунт и, не дожидаясь, пока подойдут флигель-адъютанты, бегом бросился к каптенармусу.
Суворов не на шутку встревожился.
По знамёнам он уже определил, что сейчас на плацу Гатчинского дворца муштруют пехотный полк лейб-гвардии Измайловского полка. Это была элита из элит империи!
А если этого офицера выпорют прилюдно, он будет кончен навсегда. Разве сможет командовать людьми офицер, над которым вдоволь насмеялись собственные солдаты?
Он быстрым шагом приблизился к Павлу I и уже по привычке хотел склониться в поклоне, но вдруг вспомнил указ о соблюдении рыцарского этикета, главнейший пункт которого гласил: все дворяне при встрече с императором обязаны преклонять колено, а в особых случаях — целовать его руку.
Суворову оставалось лишь первым опуститься на колено:
— Ваше Императорское Величество, смиренный слуга ваш приветствует вас.
Стоявшие за ним вельможи поспешно последовали его примеру.
На лице Павла I мелькнула довольная улыбка, и он жестом разрешил им подняться:
— Прошу встать.
— Вы прибыли на смотр войск?
Суворов уже забыл о цели своего приезда. Бросив взгляд в угол плаца, где с офицера уже срывали мундир, он в волнении произнёс:
— Ваше Величество, проступок этого капитана... быть может, не заслуживает столь сурового наказания.
— Если же это необходимо, умоляю вас сохранить ему хотя бы остатки чести, приказав исполнить наказание в стенах военного суда...
Павел I резко оборвал его:
— Лишь абсолютная дисциплина, строжайшая муштра и беспощадная кара суть пути к военному могуществу!
— Фридрих Великий не раз собственноручно избивал тростью офицеров, нарушивших устав, и создал ту самую непобедимую прусскую армию!
Суворов проворчал про себя: «А уж битв-то он проиграл немало», — но вслух лишь терпеливо пояснил:
— Ваше Величество, пруссаки выигрывали войны отвагой и осмысленной выучкой, отвечающей требованиям поля боя: скоростной стрельбой, меткостью, массированным штыковым ударом и тому подобным.
— Что же до строевой подготовки, включая контроль длины шага, — это всё больше для парадного блеска.
Павел I холодно отрезал:
— Вам незачем искать оправдания расхлябанности и лени нашей армии.
— Правда же такова, что по боеспособности наша армия — последняя среди великих держав Европы.
— И этому пора положить конец!
С угла плаца уже донёсся хлёсткий свист плети.
Суворов обернулся. Как раз в этот миг перед ним строевым шагом проходил каре гвардейцев.
На солдатах были уморительные прусские узкие мундиры, высокие ботфорты, а на головах — напудренные парики, с которых так и сыпалась пудра.
Затем он заметил, что в каждой роте по меньшей мере двадцать человек тащат на плечах алебарды, и тут уж не сдержался. Он громко обратился к Павлу I:
— Ваше Величество! Пудрой с париков порох не заменишь! Пряжками башмаков пули не заменишь! А косица — отнюдь не штык!
— Мы не пруссаки, мы от рождения русские! И мы не раз бивали прусские армии. Зачем же нам у них учиться?!
— Если вы и впрямь желаете укрепить боевую мощь армии, так надобно учиться у французов! Их наследный принц всего с пятьюдесятью тысячами солдат разгромил почти стотысячную англо-прусскую армию!
Павел I, опешив от такой отповеди, машинально принялся оправдываться:
— Французская армия и впрямь сильна, но лишь благодаря отличному вооружению и изобильным средствам. А вот суровая прусская муштра и абсолютная дисциплина — вот что куда больше подходит нам...
Издали снова донёсся сдавленный стон капитана.
Лицо Суворова помрачнело.
— Ваше Величество, вы разрушаете боеспособность армии!
Он был самым заслуженным и почитаемым полководцем России, перед которым и сама Екатерина вынуждена была сдерживать нрав. Теперь же, в порыве гнева и тревоги, он не церемонился и с Павлом.
— Ты... Вы...
Павел I с детства был обделён материнской лаской, что развило в нём черты обидчивости, мнительности и упрямства.
Слова Суворова точно ударили его бичом материнского презрения.
И он вскипел мгновенной яростью.
Теперь он — великий император, могущественнейший человек во всей России! Никто больше не смеет ему перечить!
— Вы осмеливаетесь мне дерзить?! — пронзив Суворова взглядом, он вдруг резко указал в сторону ворот. — Вы отставлены от службы! Отправляйтесь доживать свой век в деревне!
Суворов вздрогнул. Окружающие вельможи бросились умолять государя смягчиться, но Павел I, надменно вздёрнув подбородок, оставался неумолим.
Мгновение спустя русский военный гений с помертвевшим лицом сухо поклонился, отступил на несколько шагов, повернулся и вышел из Гатчинского дворца.
Граф Остерман, граф Безбородко и прочие в растерянности переглядывались. Они ещё и о деле-то не успели заговорить, а уже лишились своего столпа — Суворова.
Граф Остерман уже хотел откланяться и ехать думать, как спасать фельдмаршала, но Павел I с улыбкой произнёс:
— Вот и кстати, вы все здесь. Изложу-ка я вам грядущие планы империи.
Да, при Екатерине его ни в грош не ставили, а теперь он походя распорядился судьбой самого прославленного фельдмаршала, и душа его пела от злорадного торжества.
Графу Остерману и прочим ничего не оставалось, как застыть на месте и приготовиться слушать.
Павел I, весьма довольный, обвёл их взглядом:
— Прежде всего, я намерен вывести все войска из Закавказья.
— Мы ухлопали там миллионы рублей, а получили одни бесплодные горы.
— Само ввязывание в войну с персами было колоссальной ошибкой!
Он распалялся всё больше. Ведь ближневосточный поход был стратегией его матери, а теперь он мог невозбранно поносить его — и это приносило ему острое наслаждение мести.
Граф Остерман глубоко вдохнул. Суворова здесь нет, придётся ему выступить самому.
Однако не успел он и рта раскрыть, как вперёд выступил Аракчеев:
— Ваше Величество, хотя внутренняя Персия и не представляет ценности, она имеет важнейшее значение для упрочения нашего положения на Каспийском море.
Остерман возликовал. Аракчеев был одним из ближайших доверенных лиц императора, занимал посты генерал-инспектора и главного директора по стандартизации армии. Никто не ожидал, что и он против ухода с Ближнего Востока.
Да, любой русский в здравом уме не согласился бы просто так отдать более миллиона квадратных вёрст земли.
Павел I, против обыкновения, не вспылил, а самодовольно усмехнулся:
— Почему же надо непременно занимать Персию, чтобы решить каспийский вопрос?
— У нас есть куда лучшая стратегия.
— Например, заключить с персами союз.
(Конец главы)