2 апреля 1797 года.
Граф Флоридабланка и архиепископ Бриенн после коротких переговоров подписали дополнительную статью к Фесскому договору.
Франция получала порт Сеуту в собственность и предоставляла испанским кораблям право заходить в него для пополнения припасов.
Франция и Испания обязались сформировать объединённый флот, каждая сторона выделяла не менее пяти линейных кораблей третьего ранга и выше и десяти кораблей пятого ранга и выше. Франция, кроме того, предоставляла двадцать пять паровых боевых судов, а Испания брала на себя снабжение всей эскадры. Совместными силами они должны были перерезать пути снабжения британского гарнизона Гибралтара с моря.
Да, на словах «перерезать», но на деле добиться этого было почти невозможно.
В столь узкой акватории, как Гибралтарский пролив, паровые корабли французов не могли использовать своё преимущество в манёвре, а британский флот, напротив, имел возможность вести позиционный бой, опираясь на численное превосходство в линейных кораблях.
Самое большее, на что можно было рассчитывать, — это при случае тревожить вражеские транспорты.
Впрочем, Жозеф знал из истории, что взаимодействие французской и испанской эскадр в Трафальгарском сражении оказалось из рук вон плохим. Поэтому он и намеревался, воспользовавшись гибралтарской кампанией, дать союзному флоту время на долгую притирку, чтобы заложить основу для будущего решающего выхода в Атлантику.
Кроме того, обе державы обязывались выставить в общей сложности четырнадцать тысяч солдат для осады Гибралтара с суши. Местность там была до того тесна, что большее число войск попросту негде было бы развернуть. Из них шесть тысяч — французы, восемь тысяч — испанцы.
Средиземное море вновь готовилось затянуться пороховым дымом.
.....
В те самые дни, когда Сульт был занят разгребанием марокканской каши, заваренной испанцами, в зале Гатчинского дворца в Санкт-Петербурге британский министр иностранных дел Фокс переживал самую грандиозную неудачу за всю свою дипломатическую карьеру.
— Вы точно понимаете, что я хочу сказать? — с изумлением и подозрением вглядываясь в стоявшего перед ним графа Остермана, произнёс Фокс. — Я ручаюсь, что сумею убедить Австрию и Пруссию выступить совместно с вами. Каждая выставит по меньшей мере пятьдесят тысяч солдат. Такой случайности, как в прошлый раз, уже не повторится.
— А ваша страна по окончании войны получит всё, что лежит к востоку от Варшавы. Я также гарантирую, что Пруссия и Австрия примут это условие.
Русский министр иностранных дел с некоторой досадой вздохнул:
— Вы, верно, превратно меня поняли. Позиция Его Императорского Величества совершенно недвусмысленна: наша страна намерена проводить в отношении Польши дружественную политику...
Фокс явно впадал в раздражение и повысил голос:
— Здесь нет посторонних, так что оставьте эти шутки!
— Вы и Польша... Какое слово вы употребили? «Дружественную»?! Весь мир знает, что это решительно невозможно.
— Хорошо! Если вы примете моё предложение, наша страна может дополнительно предоставить вам ещё триста тысяч фунтов займа под низкий процент.
Граф Остерман лишь без конца качал головой:
— Я не оговорился: именно «дружественную». Или, если вам угодно по-английски, — friendly. Более того, мы уже направили в Варшаву соответствующую ноту.
— Им отказали! Причём дважды! — почти прорычал Фокс.
— Прошу вас, сохраняйте спокойствие, — граф Остерман поднялся. — Скоро ужин, а продолжить мы можем завтра.
Он жестом указал на дверь, а про себя в тысячный раз проклял Павла I.
Англичане были совершенно правы: какая, к чёрту, дружба могла быть между Россией и Польшей?
Польша — это сухопутный мост в Центральную Европу, это просторы восточноевропейских равнин, это миллион с лишним православных душ. Россия обязана была овладеть ею!
Собственно, после того как польские власти дважды выдворили русского посланника, в Санкт-Петербурге уже начали раздаваться голоса, требовавшие ответить на такое оскорбление войной.
Но император, напротив, проявлял неслыханное упрямство: он пригласил Вюртемберг в посредники и через него передал полякам пожелание сократить гарнизоны на границе на семьдесят процентов.
С другой же стороны, государь беспрестанно стягивал войска и припасы в район Хивы, готовясь к осуществлению своего индийского замысла.
По пути в обеденный зал Фокс предпринимал последние усилия:
— Вам, должно быть, известно, что в последнее время восстание за независимость Греции достигло впечатляющих успехов: отряды клефтов перебили более тысячи османских солдат.
— Могу вам кое-что открыть: Австрия, в принципе, готова согласиться на ваше вступление в Сербию. А если османы попытаются вмешаться, наша страна решительно выступит на стороне России!
Граф Остерман задержал шаг и обернулся:
— А что взамен?
Он-то отлично понимал, что англичане не стали бы расточать любезности задаром.
Надобно заметить, что Сербия лежала на северо-западной оконечности Балканского полуострова. Оттуда открывался путь и в германские земли, и в итальянские государства. Это означало, что Россия получила бы сухопутный коридор в Западную Европу.
А добившись независимости, Греция лишила бы Османскую империю важнейшей опоры на Балканах, что сделало бы султана бессильным вмешиваться в сербские дела. Россия же смогла бы протянуть руку и к лежащей западнее Боснии, если бы удалось «убедить» Австрию, также имевшую на неё виды.
В настоящее время и Сербия, и Босния, и Болгария были османскими владениями.
За столь жирный куш, без сомнения, пришлось бы заплатить немалую цену.
Фокс поспешно заговорил:
— Всё это — во имя традиционной дружбы между Англией и Россией. Однако, как вы знаете, Франция всегда противилась вашему проникновению в глубь Балканского полуострова.
— Так что нам, вероятно, придётся продемонстрировать кое-какую силу, чтобы заставить французов смириться с таким исходом.
Он ещё понизил голос:
— Наша страна также признает власть Его Императорского Величества над островом Мальта. Но для этого нам тоже потребуется усилить своё влияние на Средиземном море, которое французы в настоящее время намерены полностью подмять под себя.
Граф Остерман невольно улыбнулся и кивнул:
— Хорошо, я попытаюсь ещё раз переубедить Его Величество.
Если и было что-то на свете, что сейчас сильнее всего могло тронуть сердце императора, то Мальта, без сомнения, стояла на первом месте.
Месяц назад Римская курия внезапно объявила, что назначение православного протектором Мальтийского ордена является решительно недопустимым и посему недействительно.
Говорили, что, если бы не заступничество первого министра Франции, папа едва не наложил на всё высшее руководство ордена интердикт — иными словами, не отлучил бы их от Церкви.
Да, Остерман, конечно, не знал, что папа Пий VI, объявляя о том, как надлежит поступить с Мальтийским орденом, просто зачитал бумагу, написанную для него французским архиепископом Талейраном.
Ещё меньше он знал, что в реальной истории Британия тоже обещала передать Мальту Павлу I, но едва британский флот овладел островом — уже никогда оттуда не ушёл.
Наутро.
В кабинете императора Павел I с раздражённым видом махнул рукой своему министру иностранных дел:
— Британцы? Да им вообще нельзя верить.
— Если мне понадобится Сербия, я завоюю её своей собственной армией!
— Что же до Польши: разве вы забыли, как всего несколько лет назад Австрия и Пруссия спокойно наблюдали, как мы истекаем кровью в боях с поляками, а сами тем временем загребали жар чужими руками на Западном фронте?!
— Повторяю ещё раз: в настоящее время наше стратегическое направление — Дальний Восток.
Да, разумеется, вовсе не потому, что его мать, Екатерина, решила вторгнуться в Польшу, а он из принципа должен был выбрать прямо противоположный курс.
Граф Остерман в душе вздохнул. Ему оставалось лишь пустить в ход последний козырь:
— Ваше Величество, британцы обещают помочь вам получить Мальту.
Павел I презрительно усмехнулся:
— Эти предатели христианства — и они могут влиять на дела Римской курии?!
— Можете не утруждать их этим. Французский наследный принц уже написал мне, что он тоже весьма не в ладах с Римской курией.
(Конец главы)