— Не будь такой жадной, — сказал Дугу Байтянь. — Разве можно в боевом искусстве лишь подражать чужому? Даже если ты восстановишь весь тот метод сердца, не факт, что он тебе подойдёт. У каждого свой характер. Настоящий мастер всегда создаёт собственное, уникальное искусство, сообразно своей природе. Не слыхал, чтобы кто-то стал святым, лишь повторяя чужую технику.
Сюаньсюань словно очнулась от сна. Она странно посмотрела на Дугу Байтяня и заговорила:
— Не ожидала от тебя такого прозрения. Спасибо тебе. Я едва не попалась в ловушку, едва не скатилась к низшему уровню. Ты прав: в боевом искусстве главное — постижение. Даже если бы я получила полный метод сердца, что толку? Достигнув высшего предела, я всё равно осталась бы в рамках того потрясающего удара и никогда не превзошла бы его. Ещё раз спасибо за напоминание. Я пойду своим путём, создам собственное искусство.
— Из тебя выйдет толк.
— Фу, скажешь тоже, а сам уши развесил. — Она умолкла и продолжила: — С нашими нынешними силами нам эту нефритовую дверь не открыть. Не будем больше о ней думать. Идём дальше.
Дугу Байтянь кивнул.
То жуткое беспокойство, после того как его отбросила тёплая сила из нефритовой двери, словно исчезло и больше не появлялось.
Атаки того страшного дыхания были направлены лишь на дух. А божественное сознание Дугу Байтяня совершило качественный скачок. Теперь ему не нужно было держать Сюаньсюань за руку, чтобы идти вперёд. На самом деле ему очень нравилось ощущение тёплой, мягкой ладони в своей руке, но он бы скорее умер, чем осмелился сказать это вслух. Разгневанная Сюаньсюань была сущей тиранкой, и такие слова были бы равносильны смертному приговору.
Шаги отдавались чистым эхом в нефритовом коридоре. Вокруг стояла тишина, бесконечный коридор казался пустым и безлюдным.
Они остановились, пытаясь ощутить то страшное дыхание. Но божественное сознание ничего не уловило. Вокруг царила мёртвая тишина, страшная тишина, ни единого звука, словно они погрузились в абсолютное небытие.
Они переглянулись и решили идти дальше. Сколько времени они шли, неизвестно. Впереди внезапно открылся простор. Перед ними предстал огромный нефритовый зал. На стенах зала красовались рельефы, живые, как настоящие. Были там драконы, скалящие клыки и выпускающие когти. Были свирепые, ужасающие демоны и чудовища. Были и святые небожительницы. Рельефы были разнообразны, во всевозможных позах. Но всех их объединяло одно: казалось, в каждом заключена душа, каждый рвётся из стены наружу.
Глядя на демонов и драконов, Дугу Байтянь не испытывал ни малейшего желания их рассматривать. Он не отрываясь пялился на небожительниц, сравнивая в уме, которая красивее.
Сюаньсюань, видя его похотливый взгляд, вскипела и с силой наступила ему на ногу.
— Ай! Ты что?
— Мы пришли сюда не для того, чтобы ты пускал слюни на этих красоток. Глянь вон туда.
Дугу Байтянь посмотрел в указанном направлении. В углу зала зияли два чёрных входа. Оба уходили вертикально вниз, во тьму кромешную. У каждого входа — несколько строк кроваво-красных, леденящих душу иероглифов.
На одном входе было начертано: «Печать Демонов. В пещере десяти тысяч демонов запечатаны полчища демонов. Вошедшему — смерть».
На другом входе было начертано: «Печать Святых. Великое запечатывание Поднебесной. Святые боевых искусств — все уничтожены. Вошедшему — смерть».
Эти два чёрных входа резко диссонировали с окружающими стенами из сияющего нефрита и жемчуга.
— Это и есть те два входа с печатями, что тяжело ранили семерых мастеров? — спросил Дугу Байтянь.
— Думаю, да, — ответила Сюаньсюань.
Дугу Байтянь вытащил длинный меч, что был при нём, и с превеликим трудом выковырял из стены зала кусок нефрита. Ему было далеко до Сюаньсюань, которая резала нефрит, как тофу. Он размахнулся и швырнул нефрит по дуге в сторону одного из входов. И тут случилось странное. Когда до входа оставалось ещё три чжана, нефрит внезапно натолкнулся на неведомое сопротивление и отлетел назад. Дугу Байтянь в испуге отскочил в сторону. «Бам» — нефрит ударился о стену зала.
— Вот так диковина. Дай я попробую, — сказала Сюаньсюань.
Она тоже бросила кусок нефрита в один из входов, но, разумеется, с несравнимо большей силой. Нефрит, сияя ослепительным светом, молнией полетел в чёрный вход. «Бум» — он пересёк ту черту в три чжана, но в двух чжанах от входа обратился в прах.
От этого ужасающего зрелища оба надолго онемели. Нефрит, наполненный силой Сюаньсюань, был твёрже стали. Но в двух чжанах от входа он обратился в пыль. Как же тогда человеческая плоть могла бы пройти? Даже Сюаньсюань с её защитой уровня Ди не рискнула бы. Если в двух чжанах так, кто знает, что будет в одном.
И тут снова появилось то страшное дыхание. Но теперь оно уже не могло им навредить.
Внезапно оба ощутили лёгкое необычное чувство. В зале появились ещё несколько различных дыханий. Они поняли: эти дыхания, вместе с самым страшным колебанием, — либо силы запечатанных, либо силы запечатавших.
Сюаньсюань не придала этим колебаниям значения. Эти остаточные силы либо были запечатаны, либо запечатывали других. Той малости, что осталась снаружи, было недостаточно, чтобы ей навредить.
У Дугу Байтяня же было иное чувство. Он ощутил одно дыхание как особенно близкое, словно оно звало его. Он невольно выпустил божественное сознание навстречу. То колебание слилось с его сознанием, как вода с молоком, будто они изначально были едины. В следующий миг он глубоко ощутил одно чувство — бесконечную скорбь. В душе стало невыразимо тяжело.
Когда Сюаньсюань заметила его состояние, его лицо уже было залито слезами. Но он сам, казалось, не замечал этого и стоял, остолбенев.
— Малыш Беляк, что с тобой?
Дугу Байтянь не откликался. Он по-прежнему стоял неподвижно, как статуя.
Сюаньсюань почувствовала, что в этом зале слишком много странного. Она схватила Дугу Байтяня за руку и потащила назад. Он, как деревянная кукла, позволил увести себя. Прошло немало времени, прежде чем он пришёл в себя и высвободил руку.
— Малыш Беляк, что только что произошло? Отчего ты плакал?
Голос Дугу Байтяня был тяжёл:
— Только что было так горько. Сначала я ощутил близкий зов. Потом я слился с ним. Он был таким одиноким, беспомощным, таким скорбным. Меня глубоко потрясла та скорбь — «весь мир меня предал». Я почувствовал, что он связан со мной крепчайшей связью, словно плоть от плоти. Это чувство было куда сильнее, чем у нефритовой двери. Если тот, кто запечатал Павильон Сокровищ, мне родня, мой друг, то тот скорбный «он» — это я сам.