Наполеон сжал голову руками и в отчаянии прошептал:
— Боже! Не нарушь я тогда приказа, это я был бы сейчас в Египте.
— Подумать только: там, в бескрайней пустыне, спиною к пирамидам, расстреливать из пушек этих варваров... Какая же это была бы упоительная война! Господи, да пусть бы меня взяли туда хоть простым солдатом!..
Он был прирождённым воином. Лишь в череде битв его жизнь обретала полноту. А с тех пор как он оказался на этом острове, каждая минута терзала его, и он уже почти сходил с ума.
Дезире вдруг схватила его за руку:
— Бони... Неужто вас занимают одни только пушки?! Вы до сих пор даже не поцеловали меня.
— Ах, простите, я совсем увлёкся, — Наполеон, улыбнувшись, обогнул стол и обнял её за талию. — Я каждый день думаю о вас.
Дезире, однако, отвернула лицо. Спустя десяток с лишним секунд молчания она с тяжким вздохом произнесла:
— Бони... На самом деле отец хочет, чтобы я...
Голос её пресёкся:
— ...чтобы я вышла замуж за барона Крузе.
Наполеон отдёрнул руки, будто обжёгшись:
— Почему?! Кто это такой?! Неужто господин Клари так спешит вышвырнуть меня на свалку?!
Дезире вцепилась в его руки, и из глаз её хлынули слёзы:
— Отец говорит, что это место — ваша могила... Я... я оттягивала целых полгода, придумывала любые предлоги, но у меня больше нет сил, Бони...
— Нет... нет... — Наполеон попятился.
Когда-то он был очарован и её красотой, и её положением. Ему и в голову не приходило, что она может его оставить. Но сейчас он будто получил сокрушительный удар.
— Позор... Какой позор! Нет, во всём виноват только я! — он с размаху ударил кулаком по столу. — Если бы не моя глупость тогда, мы бы уже давно поженились... Я сам, своими руками, всё погубил.
Да, он говорил это, но на деле, ещё когда его произвели в генералы, уже начал считать, что Дезире ему не пара. А теперь он хотел лишь одного — навсегда удержать её при себе.
— Нет, Бони! Вы же не нарочно...
Голос Наполеона стал низким и полным отчаяния:
— Умоляю вас! Ради всего святого, не выходите за этого барона! Дайте мне ещё немного времени! Клянусь, я дам вам покой и достаток...
— Бесполезно. У меня всего три дня, — Дезире лишь без конца качала головой. — Будь вы хоть простым солдатом, я не задумываясь пошла бы за вас. Но здесь, в этой «могиле», у нас нет будущего.
Она утёрла слёзы:
— Я приехала сюда лишь для того, чтобы в последний раз увидеть вас перед тем, как шагнуть в бездну...
— Простым солдатом... — машинально повторил Наполеон. — Солдатом? Да! Именно солдатом!
Перед его мысленным взором мелькнул образ майора Гарьеля, и вдруг его осенило. Он поспешно обратился к Дезире:
— Я не обману ваших надежд!
.....
Два часа спустя.
Наполеон, понурив голову, стоял перед Гарьелем:
— Умоляю вас, непременно передайте это письмо Его Высочеству наследному принцу! Я клянусь всей оставшейся жизнью загладить свою прежнюю вину...
Гарьель опустил покаянное письмо в карман и, глядя в дальний конец виноградника, произнёс:
— Вам следует благодарить мадемуазель Клари. Именно её вклад в дело парижского образования побудил Его Высочество наследного принца даровать вам ещё один шанс.
Глаза Наполеона изумлённо расширились, и он в волнении закивал:
— Благодарю Его Высочество за милосердие! Я согласен хоть простым солдатом!
— Его Высочество предлагает вам два выбора, — Гарьель пристально посмотрел на него. — Первый: отправиться в Мантую — заведовать крепостным интендантским складом. Второй: отправиться в Сент-Луизиану и принять там должность батальонного командира.
Наполеон думал не больше двух секунд. Затем громко и отчётливо произнёс:
— Прошу вас, передайте Его Высочеству наследному принцу: я выбираю Северную Америку!
Гарьель кивнул.
Согласно наставлениям Его Высочества, если бы господин Бонапарт выбрал Италию, его бы ещё на несколько лет оставили на Эльбе. Ведь Наполеон, в прошлом командующий Итальянской армией, всё ещё обладал там немалым влиянием. Желание ехать в Мантую означало бы, что сердце его до сих пор «не нашло покоя».
Гарьель поднялся и протянул Наполеону документы из Генерального штаба:
— Итак, майор Бонапарт, прошу вас хорошенько насладиться оставшимся временем с мадемуазель Клари. Через два дня мы отбываем. Курс — прямо на Новый Орлеан.
.....
Северо-восточная граница Персии, Салах.
Растянувшаяся на несколько километров вереница казаков, ведя в поводу коней, брела, едва волоча ноги от усталости, по пустыне.
Едва ли не через каждые двести-триста метров очередная лошадь валилась замертво.
Да, эта русская армия, на которую была возложена великая миссия вторжения в Индию, уже третий день не получала никакого снабжения.
В такой пустыне нехватка воды и продовольствия была страшнее самого губительного картечного залпа.
Командующий, генерал Николай Бахоф, безжизненно повернул голову и спросил штабного офицера:
— Связи с Мервом всё ещё нет?
Мерв был городом к юго-западу от Бухары, и именно он отвечал за снабжение русского корпуса на этом отрезке пути.
Штабной офицер выглядел не бодрее:
— Пока нет, генерал. Утром я снова послал людей в Мерв. Должны же они наконец откликнуться...
Бахоф метнул взгляд на песчаный бархан впереди и спросил:
— Сколько ещё до Халеба?
— Около трёх дней пути, генерал. — Офицер замялся и прибавил: — При нынешнем положении, боюсь, все четыре.
Стоявший рядом офицер тихо буркнул:
— Если снабжение не подвезут, через четыре дня все мы поляжем в этой проклятой пустыне...
Бахоф уже занёс плеть, чтобы огреть его, но решил, что не стоит тратить силы, и медленно опустил руку.
А тот офицер всё ещё ворчал:
— Помру я в этой дыре — Антону и Олегу даже платить за университет будет нечем. Чёрт бы всё побрал.
Другой офицер позади него отозвался:
— Господин подполковник Малавиев, бросьте прибедняться. У вас дома пятьдесят с лишним десятин земли.
Малавиев, обмякнув в седле, покачал головой:
— Раньше-то ещё куда ни шло. А теперь, как ввели этот «местный административный сбор», и тысячи рублей в год не отложишь.
— Когда я уезжал из Оренбурга, уже шли слухи, что наш император вскорости введёт ещё и «чрезвычайный налог». Вы только вслушайтесь: даже название поленились придумать. Верно, опять проделки «цирюльника».
Офицер сзади, с силой пришпорив коня, поравнялся с ним и произнёс:
— Да уж, теперь и дворян заставили платить подати. А таким, как я, у кого земли и вовсе мало, и того хуже. Эти интенданты готовы нас вверх ногами подвесить, лишь бы все наши золотые вытрясти.
Все они, как и прочие русские офицеры, были жертвами реформ Павла I.
Дворяне, прежде свободные от податей, были лишены своих привилегий и вынуждены были раскошеливаться на новый налог.
Одновременно Павел I принялся беспощадно искоренять «мёртвые души» и удержания из солдатского жалованья. Он слал в полки офицеров из собственной лейб-гвардии, и те пересчитывали каждого солдата по головам.
Намерения у него были, может, и благие, да только жалованье русского офицера было самым нищенским во всей Европе, а мундир, снаряжение и боеприпасы им приходилось покупать за свой счёт.
(Конец главы)