С восшествием на престол Павла I уровень жизни русского дворянства стремительно покатился под откос. Офицеры же и вовсе оказались в зоне двойного бедствия: с одной стороны, их заставили платить новые налоги, с другой — их доходы резко сократились.
Взять хотя бы эту армию, посланную на завоевание Индии. Лишённые возможности урезывать солдатское жалованье, офицеры были вынуждены урезать закупки тылового довольствия, и главной жертвой стал овёс для строевых коней.
В конце концов, лошадь — не солдат: сколько её ни мори голодом, бунтовать она не станет.
Вот только из-за этой нехватки фуража и без того ослабленные лошади начали падать замертво целыми косяками.
До афганской границы корпусу Бахова оставалось ещё сорок с лишним километров, а из пятнадцати тысяч лошадей уже пало около девяти тысяч.
Но наутро ледяной пустынный ветер принёс наконец и добрую весть в палатку генерала Бахова.
Офицер в звании майора, с головы до ног покрытый песком, доложил:
— Господин командующий! Мы доставили воду и лепёшки.
Бахов в несколько шагов домчался до выхода из палатки и ударом сапога опрокинул его наземь, в ярости крича:
— Мерзавцы! Всё это должно было прибыть ещё четыре дня назад! Я прикажу военной полиции расследовать, сколько бочек вина вы осушили в Бухаре!
Офицер, с трудом поднявшись, выплюнул набившийся в рот песок и громко, в свою защиту, выкрикнул:
— Вы ошибаетесь! Мы прибыли из Гурьева!
Он выхватил офицерский патент и потряс им в воздухе:
— Гурьевский пехотный батальон! Мы встретили вашего связного и, узнав, что снабжение прервано, пошли кружным путём через Мешхед и только там раздобыли продовольствие.
Гурьев был самым южным городом России. По приказу императора тысяча его пехотинцев была придана корпусу Бахова.
— Майор Мичков? — прочитав фамилию в патенте, Бахов с неловкостью кивнул ему. — Гм... Благодарю за труды. И прошу простить! Я принял вас за людей из бухарского обоза. Они запаздывают уже на четыре дня...
Мичков, стряхивая с себя песок, между делом заметил:
— Вчера мы наткнулись на верблюжий караван. Тамошние люди говорили, будто в южном Каракуме в последнее время орудуют разбойничьи шайки. Уж не они ли задержали ваш транспорт?
— Разбойничьи шайки? — презрительно усмехнулся Бахов. — Да разве посмеют эти крысы напасть на войсковой обоз?!
Не успел он закончить фразу, как перед ним предстал казак, в панике примчавшийся галопом. Сдавленным голосом он доложил:
— Господин генерал! Обоз из Бухары подвергся нападению! Близ Серахса мы обнаружили множество обломков повозок...
Бахов остолбенел.
В его обозе насчитывалось по меньшей мере четыреста русских солдат и свыше полутора тысяч бухарских обозных. Что же это за шайка такая, которая сумела вырезать их до последнего человека?
Он и вообразить не мог, что на тыловые обозы напали именно те, кто ещё недавно числился союзником, — солдаты персидского шаха.
Персы, прекрасно осведомлённые о каждом шаге русской армии, заранее, под видом разбойников, укрылись близ афганской границы. Когда же корпус Бахова, измученный переходом через пустыню, достиг самой тяжёлой точки, они нанесли ему смертельный удар.
И если бы Мичков по счастливой случайности не привёл с собой хоть какие-то припасы, большая часть людей Бахова так и осталась бы лежать в южном Каракуме, умирая от жажды.
Да, ещё пять месяцев назад Фатх-Али-шах заключил с британским правительством тайное соглашение.
Англичане обязались поставить персам две тысячи кремневых ружей и несколько десятков тысяч фунтов стерлингов, а персы, в свой черёд, — возобновить наступление на Грузию. Захват Закавказья и без того был вековечной мечтой всех персидских владык, британская же поддержка лишь ускорила дело.
Что же до нападения на корпус Бахова — это Али-шах присовокупил от себя, в виде бесплатного приложения.
Чем сильнее будет подорвана мощь России, тем меньшее давление испытают персы в будущей грузинской кампании.
В тени бархана подполковник Малавиев, точно драгоценное вино, мелкими глотками цедил воду. Стоявший подле вестовой уже протягивал ему лепёшку с солониной.
Подняв лепёшку, подполковник приветствовал Мичкова:
— Благодарение Господу, что он послал вас. За этот мех я выпил воды больше, чем за два предыдущих дня. Вот отвоюем, непременно приезжайте ко мне в Покровск, я угощу вас лучшей водкой.
— Непременно приеду, — Мичков откусил от лепёшки и вдруг осёкся. — Так вы, стало быть, из Покровска?
— Да, именно. У меня там, в Санедике, поместье. Пшеница, подсолнухи...
Мичков поколебался, но всё же подался ближе и негромко произнёс:
— Да, вот... Перед самым отъездом я слышал, будто в Покровске взбунтовались крепостные. Надеюсь, ваше семейство это не затронуло.
Малавиев замер на несколько секунд, а затем с яростью хлестнул плетью по песку:
— Проклятье! Подлые твари! Вот вернусь — своими руками запорю каждого до смерти!
— Кхм, — Мичков опустил глаза и сухо кашлянул. — Нынче, осмелюсь напомнить, крепостных убивать воспрещено.
Малавиев вскипел ещё пуще и, в бессильной ярости хлеща воздух плетью, прохрипел:
— Проклятье! Проклятье!
Согласно новейшему указу Павла I, дворянам отныне возбранялось жестоко обращаться с крепостными, а тем более лишать их жизни. Нарушителям грозила конфискация земли.
Немного выдохшись, подполковник снова повернулся к Мичкову:
— Кстати, с чего это вдруг взбесились эти «нелюди»? Армия уже послана на усмирение?
«Нелюдями» дворяне с презрением именовали крепостных.
Майор Мичков ответил:
— Говорят, всё из-за императорского «Манифеста о трёхдневной барщине».
— Сами знаете: теперь мы все обязаны платить местный административный налог. Лишних денег на найм работников не осталось. Что же нам — самим теперь воду таскать да навоз убирать?
— А что до полей — мы их и прежде-то едва успевали обихаживать. Теперь же извольте выкраивать время, чтобы крепостные сперва обработали свои собственные наделы!
— И тут же, как на грех, нашлись дураки-либералы, которые принялись по деревням «надзирать за исполнением закона». А эти подлые твари, почуяв, что у них объявилась заступка, ну и давай бузить. Говорят, уже полегло сотни две-три...
Заметив, что лицо подполковника исказилось, он поспешно прибавил:
— Но губернатор уже выслал солдат, да ещё и Шебряковский полк затребовал из Уральска. Бунт, скорее всего, к этому часу уже подавлен.
Пресловутый «Манифест о трёхдневной барщине» был как раз одним из самых характерных скороспелых указов Павла I.
Согласно ему, русские помещики отныне могли заставлять крепостных работать на себя лишь четыре дня в неделю, исключая воскресенье, а оставшиеся три дня крестьяне вольны были трудиться на собственном наделе.
Этот манифест Павел придумал ещё в бытность наследником и безмерно им гордился. Ему казалось: вот оно, идеальное решение! И тяготы крестьян облегчены, и дворянскую землю не надо отнимать, как во Франции. Просто само совершенство!
Вот только он совершенно упустил из виду, что до тех пор, пока «пирог» в России не прибавил в размере, пытаться отрезать от дворянского куска, да ещё и не создав твёрдой власти, надзирающей за исполнением, — затея совершенно пустая.
Кто из дворян стал бы соблюдать этот указ?
А крестьяне, увидев проблеск надежды и не дождавшись её осуществления, теперь вспыхивали от малейшего подстрекательства.
На деле после обнародования «Манифеста» Павла I число крестьянских бунтов в России подскочило с полутора десятков в год до шестидесяти с лишним.
(Конец главы)