Жозеф, однако, лишь улыбнулся:
— Нет, не только не поднимать, а даже понизить…
— Что вы? Но тогда продадим ещё меньше, ваше высочество.
Жозеф обвёл взглядом присутствовавших чиновников всех рангов и лишь распорядился, обращаясь к Годену:
— Будьте добры, готовьтесь исходить из продажи государственных облигаций на сто тридцать миллионов франков.
Министр финансов удивлённо кивнул:
— Слушаюсь, ваше высочество.
Внешний долг французского правительства составлял сейчас менее одного миллиарда четырёхсот миллионов франков, причём проценты по нему были очень низки, и бремя погашения почти не ощущалось, так что пространство для новых заимствований оставалось огромным: согласно прежним докладам Министерства финансов, предельный потолок французского долга лежал в районе двух миллиардов семисот миллионов франков. Покуда цифра держалась ниже этого рубежа, ухудшения финансового положения не наступало.
Да, платёжеспособность Франции ныне тоже возросла чрезвычайно: в прежние годы и двухмиллиардный долг уже оказывался неподъёмным.
Именно поэтому Жозеф и готов был прибегнуть к государственным облигациям.
Он отлично знал: и новоявленные французские капиталисты, и старые итальянские аристократы были один богаче другого — раскупить облигаций на сто миллионов франков им не составляло труда. Загвоздка была лишь в том, как заставить их раскошелиться.
В сущности, его метод сводился к извечной «истине» финансового мира: гнаться за растущим и сбрасывать падающее.
И прибавить к этому умело рассказанную историю — тогда и вспыхнет ажиотажный спрос.
Удвоить объём продаж было делом вполне достижимым.
Засим он под недоумёнными взглядами сановников завершил финансовый раздел и перешёл к обсуждению с министром иностранных дел того, как в военное время управляться с Сан-Доминго, Верхней Луизианой и прочими владениями.
Поскольку то было общее мобилизационное заседание, Жозеф ограничился лишь самыми общими распоряжениями, и около шести пополудни все разошлись.
Ведомствам затем предстояло, следуя его указаниям, выработать подробные планы. Это-то и было подлинным началом подготовки к войне.
Когда Жозеф вслед за королём и королевой под почтительными поклонами сановников вышел из конференц-зала, Мария тотчас повернулась к сыну:
— Благодарю Деву Марию за то, что она даровала тебя нам. Пришлось бы нам с твоим отцом управляться с таким положением, мы бы уже совершенно растерялись.
В продолжение всего заседания она не проронила ни слова, но в душе страшно терзалась: как-никак шестьсот тысяч неприятельских солдат! Однако сын держался с поразительным хладнокровием, и это хоть немного её обнадёжило.
— Мы должны хоть чем-то тебе помочь, — Мария на мгновение задумалась. — У меня есть триста пятьдесят тысяч франков. Возьми их: купи побольше пушек или награди солдат — на что угодно.
Людовик XVI тотчас подхватил:
— У меня тоже имеется больше трёх миллионов франков.
Мария обернулась к мужу:
— Вы продали какую-то из королевских усадеб? Или охотничьи угодья?
Она знала, что у супруга нет столь значительных наличных средств: чтобы собрать несколько миллионов, ему пришлось бы продать часть владений.
Людовик XVI с застенчивой улыбкой ответил:
— Это мои патентные доходы и дивиденды от Промышленного фонда развития.
Сей «мастер-виртуоз», помогая сыну создавать оружие и ковочные прессы, умудрился оформить двенадцать патентов. Одних только ежегодных лицензионных отчислений с них набиралось свыше ста тысяч франков.
Глядя на их встревоженные и исполненные заботы лица, Жозеф вдруг ощутил: покуда они с ним, он способен в одиночку выстоять против целой Европы.
Он не стал чиниться с родителями и уже собрался поблагодарить их за помощь, но тут ему припомнился собственный план распространения государственных облигаций. Он на миг задумался и произнёс:
— Пожалуй, вы могли бы на эти деньги приобрести облигации.
— Купить государственные облигации?
— Именно. Когда придёт время, вы сделаете так и вот так…
.....
Откушав с королём и королевой ужин, Жозеф устало возвратился в свои покои и снова вспомнил о паровых кораблях. Он велел Эману:
— Будьте добры, распорядитесь насчёт экипажа. Завтра на рассвете выезжаем в Брест, на корабельный завод.
— Слушаюсь, ваше высочество.
— Ваше высочество, вы вернулись? — раздался от дверей голос Александры, и девушка лёгкой поступью вплыла в комнату, приседая перед Жозефом. — Вы заседали целый день и, должно быть, страшно устали?
— Да, кстати, вы, кажется, говорили, куда-то едете?
Дофине скоро должно было исполниться пятнадцать, и теперь она ростом уже чуть превосходила подбородок Жозефа.
— Мне надобно съездить в Брест уладить кое-какие дела, — Жозеф блаженно прищурился, чувствуя, как пальцы девушки мягко разминают ему лоб.
— Ах! В такую даль? — изумилась Александра. — Значит, вы не будете с нами, с их величествами, на рождественском ужине?
— Рождество? — только тут Жозеф сообразил, что через три дня Сочельник, и лишь беспомощно покачал головой. — Я отстою полунощную мессу в Брестском соборе.
Дофине на мгновение прикусила губу:
— Подождите меня минутку, — и, повернувшись, выбежала прочь.
Очень скоро она, запыхавшись, вернулась и торжественно вручила Жозефу то, что держала в руках:
— Вот вам рождественский подарок. Да хранит вас Господь вовеки.
Жозеф опустил глаза и невольно улыбнулся.
Александра принесла большое яблоко, а к нему картонную коробочку.
Да, то была легенда, которую он некогда сам пустил ради оживления праздничной торговли: дескать, если на Рождество дарить близким яблоки и маленькие подарки, Господь ниспошлёт им Своё благословение и охрану.
А почему именно яблоко способно охранить — он объяснять не стал, да никто и не допытывался. Благо во Франции яблоки поспевали лишь к концу октября и отлично долеживали до Рождества.
— Сердечно вас благодарю, — Жозеф положил яблоко на стол и раскрыл бумажную коробочку в руках девушки.
Внутри лежала пара чёрных шёлковых перчаток, изящных, но украшенных на редкость затейливым кружевным узором.
— Я сама связала их для вас и надеюсь, что они вам понравятся.
— Конечно же, они прелестны. Мне чрезвычайно нравится, — Жозеф натянул перчатки: те пришлись точь-в-точь по руке, лёгкие и удобные.
И тут же спохватился, что надобно бы и супруге сделать ответный дар. Но он в последнее время так закрутился, что о Рождестве и думать забыл, а потому ничего не приготовил.
Гм, яблоко — вот оно, под рукой, у него в опочивальне вечно стоят всякие фрукты.
А в пару к нему…
Жозеф хлопнул себя по лбу: ну, хорошо, пусть будет вот это.
— О, у меня тоже есть для вас подарок. Погодите минутку.
Он скрылся в спальне, выбрал яблоко самого лучшего вида, затем опорожнил стоявшую на столике шкатулку для драгоценностей и сунул в неё нечто.
Когда Александра приняла из его рук подарок, правая рука её сразу подалась вниз: шкатулка оказалась куда тяжелее, чем она ожидала.
Она нетерпеливо отложила яблоко в сторону, подняла крышку — и увидела внутри кобуру из оленьей кожи, а сверху торчал чёрный, воронёный ствол.
— Это… пистолет?
Жозеф кивнул:
— Самый грозный пистолет в мире.
И тотчас восторженный вскрик дофине разнёсся далеко по коридору:
— Он и вправду может выстрелить шесть раз подряд?! О, да у него нарезной ствол — значит, он должен быть очень метким!
Она метнулась к Жозефу, обвила руками его шею и звонко поцеловала в щёку:
— Дорогой, я так вас люблю! Это точно самый лучший подарок на свете!
— Ах, осторожно! Пистолет заряжен!
.....
4 января 1798 года.
До православного Рождества оставалось три дня, а тем временем русский корпус, отправленный в индийский поход, уже покинул пределы империи и вступил в земли Бухары.
Граф Пален при свете факела, горевшего рядом, бросил взгляд на карманные часы: было без малого три пополуночи — то самое время, когда сон всего глубже.
Он вскинул голову к черневшему в ночи Гатчинскому дворцу, подобному исполинскому зверю, и кивнул стоявшим позади людям:
— Граф Зубов, удачи вам!
(Конец главы)