БАМ! БАМ! БАМ!
Оглушительный стук в дверь вырвал Итана из забытья, которое и сном-то назвать было нельзя.
Всё тело ныло после ночи на холодной жёсткой земле, где единственной постелью и одеялом служила потрёпанная тряпка.
Каждая мышца протестующе кричала при малейшей попытке пошевелиться, снова и снова напоминая о суровой реальности его нового положения.
«Всё, — с горечью подумал он. — Эта жалкая пародия на кровать теперь моя на следующие пятьдесят лет. Хотя стоп, главный вопрос — доживу ли я вообще до этих пятидесяти».
Тряпка под ним отсырела от холода, и он чувствовал, как морозный воздух поднимается сквозь щели в полу, будто само это место жадно вытягивало из него последнее тепло.
Суставы скрипели и затекали, словно у старика, а не у мужчины в расцвете сил. За ночь температура упала ещё ниже, и в тусклом свете, пробивавшемся сквозь щели в стенах хибары, он видел, как его дыхание превращается в лёгкий пар.
Сознание было ватным и мутным от недосыпа и того кошмара, которым стал короткий отдых, удавшийся ему этой ночью.
Тревога не отпускала ни на секунду. Мысли снова и снова накручивали одну и ту же жуткую карусель вопросов: как выжить в этом богом забытом месте, где нет ни знакомых, ни связей, ни друзей? Ничего, кроме одежды на теле и смертного приговора, прикрытого тюремным сроком.
Стоило начать проваливаться в сон, как гнетущая аура родовой усыпальницы сгущалась, леденящей дрожью пробегая по спине и наполняя сны видениями скелетных рук, тянущихся из ледяной воды.
Давление было невыносимым. Он знал — под этим озером погребены бессчётные могущественные культиваторы, чья остаточная энергия до сих пор достаточно сильна, чтобы сводить живых с ума.
Первоначальный хозяин этого тела был изгоем — не по выбору или характеру, а по жестокой необходимости. В этом мире культивации телесники считались отбросами, предметом презрения для духовных адептов, видевших в них существ низшего порядка.
Всплывающие обрывки памяти рисовали картину постоянных унижений и одиночества, из которых и состояла прежняя жизнь Итана.
Во внешней секте его терпели, но никогда не принимали по-настоящему. Пока духовные ученики медитировали группами, обменивались техниками и строили связи на общем пути к бессмертию, телесников заставляли тренироваться в одиночку.
Им доставались самые грязные поручения, худшие хижины и ноль уважения. Даже кухонные слуги ценились выше учеников, вставших на путь совершенствования плоти.
Духовное культивирование было дорогой к бессмертию, путём вознесения в высшие миры и обретения божественной силы.
История знала бесчисленных духовных адептов, прорывавшихся за пределы смертного плана и возносившихся в мир бессмертных. Их легенды вдохновляли поколения учеников.
Их имена высекали на стелах, их техники записывали в священные свитки, их подвиги воспевали на торжественных церемониях.
А что насчёт телесников? Никто и никогда не слышал, чтобы хоть один достиг вершины этого мира, не говоря уже о вознесении.
Это считалось не просто трудным — это считалось абсолютно невозможным. Сама идея была смехотворной для большинства обитателей мира культивации.
Большинство духовных адептов смотрели свысока на смертных без духовных корней, но к телесникам питали ещё большее презрение — к тем, кто «не знал своего места».
Причина была проста и жестока: смертные хотя бы благоразумно принимали свои ограничения и жили обычной жизнью.
Телесники же считались заблудшими глупцами, отказывающимися смотреть правде в глаза.
Господствовало простое мнение: нет духовных корней — смирись со своей участью смертного. Женись, заведи детей, откри лавку или паши в поле.
Физическое культивирование рассматривалось как жалкая попытка достичь силы, которая никогда не будет доступна по-настоящему, — словно калека пытается обогнать скакового коня.
Но помимо социальной изоляции и предрассудков, за долгую бессонную ночь Итана грызло кое-что ещё — экстремальная энергия инь, исходившая от родовой усыпальницы.
Злобный холод, казалось, проникал в самую кость, неся с собой шёпот безумия и смерти, который с каждым часом нарастал.
Эта энергия не просто доставляла дискомфорт — она была враждебна жизни как таковой.
Итан чувствовал, как она пробивается в его разум, ищет слабину, стремится отравить мысли и по крупицам разрушить рассудок. Точно ледяные пальцы впивались в череп, пытаясь расколоть его и влить морозный яд прямо в мозг.
Будь он духовным практиком, он мог бы оградить себя от этой энергии, создать барьеры или защитные техники для ума и тела.
Духовную энергию можно было направить на создание защитных массивов, техник очищения или даже временных убежищ, отгораживающих от энергии инь.
Но будучи телесником, он мог лишь терпеть этот натиск и молиться, чтобы тело как-то адаптировалось к враждебной среде раньше, чем она его окончательно уничтожит.
БАМ! БАМ! БАМ!
Новая серия ударов прозвучала ещё громче и яростнее прежней, сотрясая хлипкую конструкцию хижины.
Звук вернул Итана в настоящее, выдернув из воронки отчаяния и самосожаления. С потолка сыпалась пыль, стены содрогались от каждого удара.
Сознание всё ещё было затуманено и отрешённо, дыхание сбивчиво и неровно — словно он в одиночку сразился с целой армией и чудом выжил. Каждый вдох давался с усилием, каждый удар сердца был слабым и аритмичным.
Физическое истощение, психологическая травма и постоянное давление энергии инь довели его тело до предела.
Упираясь в землю, Итан медленно и мучительно поднялся на ноги. Просто встать казалось восхождением на гору.
Ноги подкашивались, как у новорождённого жеребёнка, и он едва не рухнул. Пришлось тяжело опереться о ближайшую стену, чтобы не упасть снова.
Шаг за мучительным шагом он двинулся к двери. Его движения были неуклюжими и нетвёрдыми, как у пьяного, бредущего впотьмах.
Короткая дистанция — от силы два с половиной метра — казалась километровой. Каждый шаг требовал титанических усилий и концентрации.
В тот миг, когда Итан протянул руку к щеколде, готовясь открыть дверь и встретить то, что ждало его снаружи, —
БАММ!
Чудовищная сила ударила в дверь снаружи, с невероятной мощью высадив её внутрь.
Деревянный щит, его единственная защита от внешнего мира, сам превратился в оружие, врезавшись в ослабленное тело с напором разъярённого быка.
Столкновение было совершенно односторонним. Физическая подготовка Итана, делавшая его сильнее и выносливее обычного человека, перед лицом этой сокрушительной силы будто испарилась.
Его отбросило назад, как бумажную куклу, попавшую в ураган, — беспомощную перед импульсом, пронесшим её через всю хижину.
УДАР!
Спина Итана с глухим стуком врезалась в противоположную стену.
Вся конструкция затрещала и заскрипела, балки застонали зловеще, словно ещё одного толчка хватило бы, чтобы всё рухнуло.
Боль взорвалась во всех нервных окончаниях, накатывая волнами чистой агонии.
Позвоночник, казалось, готов был переломиться, рёбра стонали в муке, а в глазах заплясали звёзды от удара головой о безжалостное дерево.
На мгновение мир поглотила белизна — нервная система перегрузилась от травмы.
Итан попытался пошевелиться, оттолкнуться от стены, но тело отказалось слушаться. Вместо этого он просто сполз вниз, вывалившись из углубления в форме человека, которое оставил на деревянной обшивке.
Сквозь звон в ушах он различил шаги — тяжёлые, уверенные, быстро приближающиеся.
Кто-то подходил, но зрение было слишком затуманенным, чтобы разглядеть детали. Лишь смутный тёмный силуэт, становившийся всё больше.
Итан попытался поднять голову, чтобы рассмотреть незваного гостя, но это простое движение вызвало новую волну боли, пронзившую всё тело.
Мышцы не слушались, координация была полностью сбита жестоким ударом.
Фигура нависла над ним, так близко, что Итан почувствовал её присутствие даже притуплёнными чувствами. В тот миг, когда сознание начало ускользать, словно вода сквозь пальцы, он услышал голос — удивлённый и слегка озадаченный:
«А я-то думал, он должен быть телесником».