Как и предполагал Саймон, дверь Чердака «Паутины», ведущая в Теллурию, привела их прямиком в Белет.
Бельземина вернула его в Розанну, а оттуда Саймона тотчас вызвали в мясную лавку — для немедленной переброски к новому заданию. Бельземине и Эоле пришлось завязать глаза, чтобы сохранить Чердак в тайне — им просто сказали, что их отправят в Теллурию при помощи магии, — и они миновали несколько порогов, прежде чем оказались в подвале обычной лавки перевертышей. За прилавком стоял ещё один улыбчивый фетч, но Саймону хватило одного взгляда наружу, чтобы узнать место.
«Западный квартал, в пяти улицах от твоего дома, — передал Саймон семье Гонориус по телепатии. — Лавка мастера-перевертыша. Дверь — в подвале».
«Я вижу главную комнату в своём хрустальном шаре, Ваше Величество, — ответила Кассандра. — Но подвал от меня скрыт».
Разумеется, у них была защита, скрывающая дверь Чердака. Едва развязав повязки Бельземины и Эолы, улыбчивый тотчас накрыл люк в подвал ковром.
«Пока ограничьтесь предсказаниями, покуда мы не будем готовы захватить привратника». Саймон не стал бы напрямую рисковать, захватывая фетча, пока не убедился бы, что это не выведет на него, — разве что был бы готов открыто воевать с «Паутиной». В любом случае действовать было рано. «Я хочу знать, кто приходит и уходит, в любое время суток».
Саймон приложил немало усилий, чтобы держать «Паутину» в неведении о своих союзниках в Теллурии. Это сослужит ему службу, когда он будет готов захлопнуть ловушку на организации.
У него была мысль ускорить запланированный захват власти, но для этого требовались и помощь Эолы, и немного удачи. Несколько планов и запасных вариантов в работе тоже помогут ему приспосабливаться по обстоятельствам.
После этого отряд получил лошадей и местного «проводника», который должен был отвести их к условленному месту встречи на теллурийских равнинах. Саймону пришлось наложить на Эолу Клеймо Зависти, чтобы она могла обернуться человеческой женщиной, — иначе существовал риск, что слухи о киши в этих краях дойдут до ушей Вивр. На сей раз она почти не возражала: во-первых, она уже носила другое Дьявольское Клеймо, от которого не избавиться, а главное — увиденные в лавке товары укрепили её решимость.
«Это заведение… выставленные там товары сделаны моим народом, — сообщила ему Эола по телепатии, и на её лице застыла гневная гримаса. Поскольку она не имела опыта верховой езды, она сидела позади Саймона и держалась за него. — Они украли их у захваченных рабов».
«Весьма вероятно, — согласился Саймон. «Паутина» не упустит ни единого шанса заработать. — Я же говорил тебе, что они чудовища. Они отнимают у людей свободу и продают их жизни».
Эола едва заметно кивнула и всю дорогу прижималась головой к его спине. Большую часть пути она провела в задумчивом молчании, пока проводник не привёл их к небольшому леску, который, похоже, она узнала.
— Это территория Федерации Кентавров, — сообщила ему Эола. — Они в союзе с Эндимионом.
— А значит, и с Партией Войны, — ответил Саймон. Неужели «Паутина» настолько безумна, что готова затеять драку с Луи и его фракцией? Или Вивр подставила их, чтобы они сцепились?
Саймон предположил, что в этом есть смысл. Число племён, не связанных ни с одной из сторон, за время гражданской войны, вероятно, изрядно сократилось, и «Паутина», скорее всего, предпочла бы не отталкивать своего главного поставщика рабов.
Проводник привёл их к небольшому лагерю из дюжины крытых звериными шкурами шатров, хлопавших на ветру, что тянул сквозь окрестные леса. Посреди лагеря стоял огромный, но пустой загон для рабов, а рядом с ним — клетка, в которой сидел самый громадный огр, каких Саймону доводилось видеть. Ростом он был примерно в шестнадцать футов, с пастью достаточно широкой, чтобы целиком проглотить быка, и объёмистым, обвисшим брюхом. Саймон сразу узнал это существо с одного из розыскных плакатов Дассейна: Огр-Пожиратель Лошадей. Пока что зверь храпел.
Большинство присутствующих мужчин были либо людьми, либо орками, вооружёнными до зубов, а над всеми возвышался Борш.
— Приветствую, Златоад, — вежливо обратился он к отряду Саймона, когда они прибыли. — Вы как раз вовремя.
— Я уже видел этого огра на розыскном плакате, — задумчиво проговорил Саймон, слезая с лошади вместе со спутниками. Мрачный взгляд Эолы задержался на пустом загоне для рабов. — Вы его поймали?
— Мы его вырастили, — поправил Борш. — Ещё до войны местный военачальник по имени Вивр заплатила нам, чтобы мы донимали Федерацию Кентавров, в основном потому, что они не желали преклонить перед ней колени. Мы кормили это создание лошадьми, пока оно не распробовало вкус, а потом выпустили охотиться на кентавров.
Было ли в Теллурии хоть одно событие, к которому Вивр не приложила руку? Саймон был вынужден отдать ей должное: прежде чем сделать ход в борьбе за власть, она подстелила соломки со всех сторон.
— Где киши? — спросил Борш, и Саймон махнул рукой в сторону Эолы. Вервольф прищурился и принюхался к ней, к немалой её тревоге и отвращению. — Даже её запах изменился… Какое заклинание ты применил? Что-то вроде полиморфии?
— Я могу наделять избранных клеймами, дарующими им потусторонние силы, — ответил Саймон. — В том числе и продвинутое изменение облика.
— Любопытно, — сказал Борш, касаясь странного часового механизма на груди. — Эта машина впрыскивает мне в вены снадобья. Благодаря им я сохраняю разум, даже когда подолгу остаюсь в звериной форме, но она требует постоянного ухода. Могла бы твоя магия клейм делать то же самое?
— Это можно устроить, — ответил Саймон, стараясь не выказать слишком много рвения, чтобы вервольф не учуял ловушку. Всё пошло бы куда глаже, сумей он заклеймить Ткача и обратить его в своего слугу. — У меня есть и другие клейма, дарующие иные блага: невосприимчивость к яду и болезням, бо́льшую силу…
— Ценой служения, надо полагать, — фыркнул Борш. — Я сам заклеймил слишком много рабов, чтобы принять клеймо от тебя, но полезно знать, что рунные татуировки способны давать такие эффекты. Я подумываю, не создать ли собственные.
— Воля твоя, — ответил Саймон, понимая, что настаивать не стоит. — Хотя мне любопытно, почему ты вообще хочешь всё время оставаться в звериной форме.
— Потому что человечность переоценена. Я предпочитаю всегда быть на пике формы. — Борш скрестил руки. — Обсудим твои клейма, когда работа будет сделана. Ты хорошо поступил, что привёл киши. Нам даже не придётся драться, если она поёт достаточно хорошо.
Хотя Эола не понимала их языка, она уловила достаточно из его намерений, чтобы одарить вервольфа всей силой своего презрения. Она перевела дух, а затем задала вопрос, вертевшийся у неё на языке с той самой минуты, как она узнала, что работорговлей «Паутины» заправляет вервольф.
— Почему? — спросила она на наречии, которое Саймон опознал как диалект перевертышей.
Борш сверкнул на неё глазами и ответил на том же наречии: — Что ты сказала?
— Ты один из нас, перевертыш, а ведёшь людей и орков, порабощая собственный народ, — произнесла Эола с плюющимся презрением. — Почему? Разве в твоём сердце есть дыра, которую способно заполнить только золото?
Саймон изготовился вмешаться, если Борш ответит ей насилием, но реакция вервольфа застала его врасплох. Вместо ненависти или гнева он смотрел на Эолу с тем же презрением, что и она на него… и, что удивительнее, с оттенком снисходительной жалости.
— Сегодня мои люди зовут меня Борш Плототорговец, но когда-то меня звали Лорак из племени Среброклыков, — ответил вервольф Эоле на языке перевертышей. — Уж это имя тебе наверняка о чём-то говорит.
Говорило — судя по потрясённому лицу Эолы. — Ты… ты сражался против имперского вторжения…
— Сражался. А до того я бился со своими собратьями-перевертышами в бесконечных стычках. — Он указал металлическим когтем на пустой загон. — Как думаешь, кто продаёт там рабов? Люди любят держать перевертышей в шахтах и в своих постелях, но они недостаточно хорошо знают степи, чтобы нас ловить.
Саймон нахмурился, складывая два и два. — Вы, перевертыши, порабощаете друг друга?
— Разумеется, — подтвердил Борш. — Когда одно племя побеждает другое, бесполезных всегда продают в южные города, чтобы купить оружие и припасы. В восемь лет меня обратил в рабство враждебный род, пока я не убил своих похитителей и не вернулся через несколько лет, чтобы поработить их детей. Вот как здесь всё устроено. — Вервольф презрительно усмехнулся Эоле. — Ты что, так высоко сидела на своей жёрдочке, что не видела правды? Думала, мы — жертвы южан?
Эола прикусила губу, и её молчание само было ответом. — Это не делает всё правильным, — слабо сказала она. — Мы могли бы изменить эти порядки, разорвать наши цепи и бороться…
— Ты опоздала на годы, киши, — с холодной яростью прорычал Борш. — Когда пришёл Эндимион, я и ещё несколько пытались объединить племена, чтобы дать им отпор. Я знал, что мы могли бы победить, если бы дрались как сжатый кулак с единой целью, но вожди не прекращали грызться. Одни племена, вроде кентавров, преклонили колено вместо того, чтобы сражаться, другие предпочли отступить на восток и бросили западные племена истекать кровью в одиночку, лишь бы замедлить продвижение империи. Когда Всадник и его войска пришли за нами, Среброклыки сражались в одиночку и были раздавлены.
Горечь в его голосе была ощутима, и Саймон быстро понял, почему вервольф прежде жалел Эолу: он и сам когда-то был на её месте, пытаясь поднять свой народ на благородный бунт и лишь разбивая голову о стену реальности.
— Очнувшись среди трупов моих соплеменников, я усвоил урок, который и тебе стоит сделать своим, — сказал Борш. — Раз ты можешь потерять всё в любой миг, нужно брать всё прямо тогда, прямо там. Деньги, власть, женщин, славу — всё, что можно захватить. Таков закон природы.
Борш поднял коготь и наставил его на сердце Эолы и рабские татуировки.
— Так что если хочешь помочь нашему «народу», лучше вспомни, как петь, потому что слова слабых всегда пропадают впустую для сильных.
Эола вздрогнула, будто получила пощёчину, и опустила взгляд к земле; её молчание само было ответом.
— Твоя рабыня слишком дерзка, это ей же во вред, — предупредил Борш Саймона. — Ты слишком её балуешь.
Саймон сверкнул глазами на вервольфа. Он уже подумывал испепелить его на месте за грубые слова в адрес Эолы, и желание это только усилилось. — Мне снится, или ты указываешь мне, как вести мои дела?
— Нет, нет, — поспешил добавить Борш с оттенком настороженности. Он знал, что не стоит переходить дорогу Владыке, и что одолжение — не приказ. — Просто дружеский совет.
— Между дружеским и неуважительным — широкая пропасть, — предупредил его Саймон. Он знал, что в этой компании нельзя выказывать слабость. — Как бы там ни было, моё время дорого. Давай приступим к набегу.
— Всё будет быстро, — пообещал Борш. — Твоей девочке нужно всего лишь усыпить их песней, потом мы убьём тех, кого не продать, и наденем ошейники на остальных.
Хладнокровный и трусливый план, но действенный — и такой, что Эоле будет мукой его исполнять. Саймону хватило одного взгляда на неё, чтобы понять: ядовитые слова Борша грызли её изнутри.
«Не давай его словам задеть тебя, Эола, — сказал ей Саймон по телепатии. — Он преступник. Все они мастера находить оправдания своему гнусному поведению».
«Ты добр, Саймон, добрее, чем должен быть Владыка… но он прав». В глазах Эолы мелькнул опасный огонёк — тот самый, что Саймон подмечал у неё, когда она приняла силу Двухвостой Рыбы во дворце киши. «Мне надоело тратить слова впустую».
Она ошибалась: на Саймона её слова не пропали впустую. Он чувствовал решимость под её горечью, жажду перемен. Если она и вправду готова закалить сердце ради победы, значит, победа ещё была в её власти.
«Вопрос в том… что ты станешь с этим делать? — спросил Саймон. — У меня есть идеи, если ты и вправду решилась».
Эола нахмурилась ещё сильнее, её глаза горели ненавистью ко всему, что олицетворял Борш. «Я слушаю».
Набег за рабами начался в полночь.
Лагерь Федерации Кентавров затмевал лагерь работорговцев: сотни шатров и вдвое больше костров освещали ночь. Либо Борш и его солдаты были уверены в своей силе и готовы в одиночку одолеть всех этих перевертышей, либо он ничуть не сомневался, что голос Эолы опутает их всех.
Сам вервольф не выказывал ни малейшего страха перед риском услышать песнь киши, и это навело Саймона на мысль, что у него есть защита от воздействия на разум; вероятно, те снадобья, что впрыскивались ему в вены, — если судить по его прежним словам о том, что они позволяют оставаться в звериной форме, не теряя разума. Это открывало возможность, которой Саймон не собирался упускать.
Как бы там ни было, отряд занял позицию на опушке леса, лицом к ветру, чтобы не выдать местным своего присутствия. Саймон надел Покров Ночи, став живой тенью, но пока не активировал доспех Владыки, чтобы иметь возможность сотворить одно заклинание…
— Мы готовы и ждём, — сообщил Борш Саймону, и тот кивнул и повернулся к Эоле. Она уже надела своё одеяние Певицы и, что важнее всего, приняла решение.
Эола перевела дух и взмыла в воздух, словно ночная сова. Под покровом темноты она пролетела над лагерем кентавров и закружила над ним. Усиленный её Классом голос не заставил себя ждать — он разнёсся по равнине. Прекрасная песня слилась с ночным ветром, чарующая мелодия, достойная вальнских опер. Даже Саймон невольно залюбовался её красотой.
Очарование и Сон отменены Несокрушимой Короной.
Саймон взглянул на Борша: тот выглядел чуть более усталым, чем прежде, но уж никак не готовым уснуть. Его люди держались в ночи столь же бодро — даже несмотря на то, что зачарованное платье Эолы, соединившись с её нарядом, усиливало песню.
— Ни на тебя, ни на твоих людей это, похоже, не действует, — заметил Саймон.
— Снадобья проясняют мой разум, — отмахнулся Борш. — Думал, я вызову киши, не приняв мер предосторожности?
Жаль, что их не хватит. Саймон связался с Эолой по телепатии. «Он поддаётся, пусть и совсем немного. Устойчив, но не невосприимчив».
«Тогда я настраиваю песню так, чтобы ослабить его сдержанность».
— Ну, за дело, ребята! — крикнул Борш своим работорговцам. — Заходим и надеваем ошейники на всех до единого!
— Ты слышала человека, Агнес. — Саймон дождался, пока его спутница и люди Борша уйдут вперёд, а затем, бормоча под нос молитву, мягко хлопнул вервольфа по спине, как старого друга. — Святой Камень Света древних, прошу, Очисти своего верного.
Сила его молитвы разлилась по телу Борша, очищая его от снадобий, что текли по венам и заслоняли его разум от песни.
Борш мгновенно напрягся, но его сопротивление было раздавлено, не успев начаться. Песня вгрызлась в его разум — сама биология перевертыша предала его. Всё его племя было устроено на глубинном уровне так, чтобы служить киши, и он не был исключением.
Дьявольские Клейма требовали, чтобы цель добровольно их приняла, это верно; но «добровольность» — очень растяжимое понятие, когда речь о демонических сделках. Работа Эолы в «Золотой Бабочке» стала случаем проверить пределы этого ограничения.
Как выяснилось, согласие, полученное под давлением или под воздействием вещества, притупляющего сдержанность, удовлетворяло требованию. Разумеется, прямое управление разумом не позволило бы сделке состояться, но «смазать колёса» дозволялось — покуда часть самой цели желала пасть.
Борш жаждал власти настолько, что пичкал себя снадобьями, дабы постоянно оставаться в звериной форме, а Саймон видел его интерес к клеймам. Ему достаточно было поручить Эоле заглушить ту логическую часть мозга жертвы, что нашептывала: цена, возможно, не стоит выгоды…
— А теперь о моих клеймах… ты ведь хочешь их, правда? — с усмешкой спросил Саймон, и в его ладони проступили призрачные знаки, стоило активировать доспех Владыки. Он также послал Бельземине мысленный сигнал приступать к своей части операции. — Силу. Ты страстно желаешь силы. Желаешь убивать, как демон, и никогда не стариться.
— Д… да, — ответил Борш, глядя на него взглядом отупевшего пропойцы. — Я… хочу быть сильным… сильнее всех.
— И ты будешь… — Саймон наложил клейма ему на спину. — Орудием моей воли.
Клеймение заняло считаные секунды, после чего Саймон сделал их невидимыми, чтобы их не обнаружили. Он чувствовал ликование своего Класса в потоке хлынувшего следом опыта, хотя того и не хватило на повышение уровня.
Устройство Борша впрыснуло в него новую порцию снадобий и вырвало его из транса. Он отпрянул от Саймона — слишком поздно, чтобы что-то изменить.
— Что ты со мной сделал?! — рявкнул он на Саймона, выпустив клыки и когти, готовый убивать.
— Я исполнил твоё желание, — ответил Саймон.
— Я не служу ник–уррк! — Борш рухнул на колени, а Саймон небрежно тянул из него жизненную силу через Клеймо Похоти.
«Я не потерплю твоих дерзостей, наглый раб, — самодовольно произнёс Саймон мысленно, чтобы вернее вогнать страх в сердце работорговца. — Как ты сам сказал, слова слабых пропадают впустую для сильных. А псов, что лают на хозяина, приканчивают».
Он схватил Борша за горло и поднял его, хотя вервольф был крупнее из них двоих, и заставил его взглянуть в свои пылающие глаза.
«Теперь я у тебя в голове, и душа твоя тоже мне принадлежит, — сообщил ему Саймон по телепатии, смакуя его страх через клеймо. — Я могу пытать тебя так зверски, что ты и вообразить не сможешь. Смерть не станет спасением от страха и ужаса. Только верная служба». Затем Саймон отшвырнул вервольфа на землю. «А теперь иди».
Саймон зашагал к лагерю, не дожидаясь, пока Борш последует за ним, — а тот последовал, скребя спину в тщетной попытке содрать клейма, отпечатавшиеся на его душе. Они шли среди спящих кентавров, большинство из которых ничуть не походили на полулюдей-полуконей, о которых Саймон столько слышал. В человеческом облике они по большей части выглядели как мужчины и женщины с лошадиными ушами, а иногда — с копытами вместо ступней.
Все присутствующие крепко спали благодаря песне Эолы — кроме Бельземины, что стояла в одиночестве в своём одеянии Гладиатора, в окружении растерзанных мертвецов-работорговцев. Эола приземлилась неподалёку с улыбкой чистого удовлетворения.
— Какая жалость, столько потерь из-за того, что твой ручной огр вырвался на свободу, — вслух размышлял Саймон, пиная трупы. — Придётся нанять новых людей, Борш. Надёжных, преданных людей. Могу порекомендовать пару.
— Он узнает, — с оттенком страха ответил Борш. — Принц узнает. Он всегда узнаёт, рано или поздно.
— Рано или поздно может растянуться на очень, очень долгий срок, Борш. — А к тому времени Принц, будем надеяться, будет мёртв. — Ты знаешь, кто он?
Борш зарычал, но быстро усвоил своё место, когда Саймон в назидание потянул из него частицу жизненной силы. — Я не знаю, — признал он. — Я даже не уверен, что сёстры знают, кто они на самом деле.
— Досадно, но не неожиданно. В любом случае у нас есть и другие вопросы. — Саймон повернулся к Эоле. — Ты довольна? Оно того стоило?
Эола взглянула на спящих кентавров, но её вина за использование голоса против собратьев-перевертышей исчезла в тот же миг, как она увидела злое лицо Борша.
— Да, — сказала она. — Да, стоило.