Мир затопило фиолетовым, и время остановилось.
Ветер стих. Земля перестала содрогаться. Замерли на небе звёзды, утих и грохот битвы. Эльфы, Альфонс, Шура, даже челюсти его инфернального полуплана, тянувшиеся к корням манадрева, застыли без движения, скованные фиолетовым. Лишь Оракул и Владыка сохраняли краски во вселенной безмолвия.
Саймон онемел перед столь грандиозным проявлением магии. Это был не Стазис — к подобному у Саймона имелся иммунитет, — и не простой недуг или статусный эффект. Оракул действительно остановила сам бег времени для всех, кроме себя и него; да и то он сомневался, защищён ли лишь потому, что был Владыкой, или же она попросту решила его пощадить.
Это… это, должно быть, заклинание Хрономантии десятого круга. Вершина магического мира.
— Прекрати это колдовство, — приказала ему Оракул.
— Только если ты отпустишь меня и моих союзников, а затем позволишь нам телепортироваться, — ответил Саймон, сжигая сковавшие его лозы Адским пламенем. Его магия всё ещё действовала, и он чувствовал, что связь с прислужниками не оборвалась. — Иначе все эти смерти — и те кошмары, что грядут следом, — падут на твою голову.
Он попытался переместиться ещё раз, но Ловец Телепорта Оракула вновь притянул его к ней. Едва он появился, она попыталась впечатать его в землю, однако он ожидал этого и тотчас активировал Связанного Тьмой. Его тело раздулось до исполинских размеров, и он обрушился на неё, словно катящийся холм.
Однако кулак его рассёк лишь пустой воздух и застывшую воду: Оракул уклонилась от удара. Сложив ладони чашей, она собрала в них ману и выстрелила лучом солнечного света прямо в грудь Саймону.
Системные уведомления ни капли не застыли.
Суперэффективный урон!
Он рухнул на спину прямо в озеро; взметнувшаяся в воздух вода застыла в остановившемся времени, так и не коснувшись земли.
Оракул вспрыгнула ему на грудь и впечатала в него ногу — вес её тонкого стана оказался тяжелее горы.
— Ты готов рискнуть и низвергнуть целый регион в Бездну, и при этом смеешь говорить о морали? — Оракул с отвращением смерила его взглядом и принялась делать пассы руками, по-видимому готовя какое-то контрзаклинание. — Ты столь же омерзителен, как и твои предки.
— Я пришёл поговорить, а ты вынудила меня на это!
— Больше тебя никто ни к чему не принудит. Спи спокойно.
Оракул перевела дух и затянула заклинание — Саймон мгновенно узнал тот самый ритуал, каким эльфийские маги обратили его в камень в Вальне столько правлений назад. Он уже чувствовал, как из ниоткуда материализуется камень, заключая его в темницу, откуда ему не выбраться, пока на небе ярко не воссияет Абраксас.
Вот только теперь он окажется в плену на лорской земле, и Оракул лично проследит за его заточением.
Нет. Нет, нет, нет! Саймон лихорадочно пытался найти выход из положения. Не имея возможности одолеть Оракула, он попытался сменить стратегию и выбрал целью застывшего во времени Шуру. Пусть он и знал, что в поединке с этим созданием ему не победить, отчаяние всё равно толкало его навязать бой. «Я вызываю тебя на Испытание!»
Его мысленный приказ остался без ответа. Принудительное Испытание, по всей видимости, требовало, чтобы выбранный эйдолон был способен хотя бы воспринять вызов, а тот сейчас был скован. Запечатывающее заклинание Оракула наверняка завершится прежде, чем истечёт её Остановка времени.
Он оказался в ловушке, и камень уже сковал его конечности и добрался до груди. Шевелить удавалось лишь головой, но скоро он лишится и этой свободы.
Постой! Саймона осенила безумная мысль — невероятно рискованная, но всё же куда лучшая, чем оказаться во власти Оракула. Она в любом случае может нарушить правления своими «иными путями», так что мне терять?!
— Когда покров тьмы опустится на мир, лишённый света, — нараспев заговорил Саймон, — чёрное зеркало явит твоё истинное я—
Оракул стремительным ударом ноги снесла ему всю нижнюю челюсть.
Боль была чудовищной, однако фонтан кислотной крови, хлынувший из его исполинской пасти, на миг ошеломил её и заставил отступить. Саймон досуха выкачал энергию из своих призрачных козлов, пообещав почтить их мученичество в следующем правлении, а затем завершил заклинание.
— Яви себя, Карбункул, Дьявольское Зеркало!
Застывший мир содрогнулся, когда в него вторглась Бездна, и над Саймоном соткалась тень парящего зеркала. Его поверхность отбросила смутное отражение Оракула: Саймон успел заметить, как она крепко сжимает в объятиях зеленоволосую тень.
Покровительство: Искажённое отражение: на призывателя наложен постоянный статус Зеркала.
Интуиция не подвела: камень перестал ползти вверх по его телу и вместо этого проступил на лодыжках Оракула.
Сердце Саймона в груди забилось быстрее от ликования. План был прост: поскольку запечатывающий ритуал, судя по всему, обладал непрерывным действием, он надеялся, что постоянный эффект Зеркала от Карбункула отразит его обратно на Оракула. Шанс был призрачным, но лучшим из всего, что он мог придумать в столь щекотливом положении.
Оракул от неожиданности едва не споткнулась, и Саймон воспользовался её замешательством, для верности ударив по ней Взглядом Адского Пламени. Вокруг неё тотчас возник защитный магический барьер, однако заминка в ритуале сделала сковывавший Саймона камень достаточно хрупким, чтобы он начал высвобождать руки.
Но тут с громким треском все его планы пошли прахом.
Иначе это было не описать. Раздался жуткий гул, словно разом разлетелась на куски тысяча стеклянных окон. Дрожь прокатилась по земле и тверди — нет, по самой ткани реальности.
И Саймон, и Оракул уставились на источник звука, на миг забыв о вражде перед лицом общего ужаса.
Зеркало Карбункула над ним схлопнулось.
Тёмный эйдолон сжался сам в себя, обратившись в зияющую дыру миазмов, пробитую в самом сердце пространства, и прямо по воздуху от неё побежали трещины. Из почерневших глубин донёсся вой Бездны — мгла была столь густой, что могла поглотить даже звёзды.
— Что ты натворил? — пробормотала Оракул себе под нос, широко распахнув все три глаза от страха и ужаса.
— Я… я не знаю! — искренне ответил Саймон. Тёмный разлом стал шириться, затягивая в себя всё вокруг. Застывший воздух, парящую воду и камни, взметнувшиеся вверх от их ударов… он пожирал всё, до чего мог дотянуться. — Это…
И тут Саймона осенило.
Каждый раз, когда он до этого призывал тёмного эйдолона, это вызывало небольшую ошибку в причинно-следственных связях; а здесь он призвал Карбункула в царстве застывшего времени, между двумя ударами часов. Это многократно усилило эффект и породило чудовищный парадокс.
«Свет всеблагой… кажется, я сломал время».
— Это… моё видение… — Оракул сверху вниз свирепо воззрилась на Саймона; в ярости она была страшна. — Ты знал, что так случится.
— Не знал! — огрызнулся Саймон. — Ты сама вынудила меня пойти на отчаянные меры!
— Но ты всё равно пошёл на риск! Ты предпочёл подвергнуть опасности весь мир, лишь бы не признавать поражения! — Оракул окутала пальцы священной энергией. — Эгоистичный, ослеплённый безумец!
— Постой, мы можем остановить это вместе—
Оракул вырвала ему сердце священным ударом кулака.
Её кулак пробил ему грудь насквозь, обращая в прах всё на своём пути. Ни исполинские доспехи, ни рёбра толщиной с мостовые сваи — ничто не смогло устоять перед её светом. Он прожигал внутренности Саймона, но оставил лёгкие достаточно целыми, чтобы тот мог кричать.
— Я остановлю это, — произнесла Оракул, пока Саймон выл от боли. — Прямо сейчас!
Эльфийская дура…
Она, без сомнения, надеялась, что убийство Саймона хоть как-то остановит реакцию, пусть даже ради этого ей придётся взвалить на себя бремя Класса Владыки. То был отчаянный план той, что пыталась спасти мир от предречённого конца, последняя ставка провидицы, чей дар предвидения при её бездействии сулил лишь гибель всего сущего.
И он провалился.
Удар должен был убить Саймона, но не убил… возможно.
Его тело сжалось до прежних размеров посреди провала в закружившейся, застывшей во времени воде, которую утягивала вверх всепожирающая пространственная аномалия. Он ударился о землю с зияющей дырой в груди, откуда сочилась кислотная кровь, однако так и не умер — но и пошевелиться не мог. Саймон чувствовал холод, не способный двинуть и мускулом, но сознание упрямо отказывалось угасать в тихом милосердии смерти.
Как и само время, он оказался заперт между двумя переходными состояниями бытия. Тело его окутывали тени: чешуя и демонические когти накладывались на его угасающие человеческие конечности.
Что бы Оракул в нём ни увидела, это внушило ей ужас и отвращение.
— Они… они все там, внутри, — потрясённо произнесла Оракул, пока ядовитая кровь с её кулака стекала по невидимому барьеру, защищавшему кожу от вреда. — Что это за… тварь в глубинах твоей души смотрит на меня в ответ… — Она соединила ладони и приготовила новое заклинание: — Отсечение—
Смерть со злобой вмешалась: — Призма Хаоса.
Голова Оракула резко дёрнулась в сторону, стоило ей уловить нечто на самой грани чувств. Разноцветные стены окружили её со всех сторон, заточив в призму из твёрдого света.
Знакомое присутствие дало о себе знать, давящее, словно тень смерти. Фигура в капюшоне бесшумно возникла на краю поля зрения Саймона: под капюшоном зловеще сверкали два недобрых глаза и Крестон. Ни застывшее время, ни пространственный коллапс не могли сдержать его злобу.
Мгновенная смерть нейтрализована Непреклонной Сущностью.
Библиотекарь явился, дабы запечатлеть конец света в летописи.
Все три глаза Оракула вперились в пришельца: — Элиос.
— Неразумно было покидать свой остров, Лисандра.
Если бы слова могли убивать, то от того, как Элиос Магнос произнёс это имя, настал бы конец света. Столько ненависти было между ними, столько вражды, что перед её бездонной глубиной мерк даже разлом.
— Я долго ждал этого, старая подруга. — Проигнорировав умирающего потомка, Элиос взмахнул рукой в сторону Оракула: — Имплозия.
Призматическая темница сжалась сама в себя, пытаясь раздавить Оракула. Однако та стремительным импульсом света расколола узилище и тут же активировала заклинание Предусмотрительности, чтобы обновить свои баффы.
— Сейчас не время, предатель! — выкрикнула Оракул в ответ личу, и на лице её читалась неприкрытая враждебность. Ни тот, ни другая почти не обращали внимания на Саймона — настолько они были поглощены взаимной ненавистью и соперничеством. — Взгляни наверх! Мир рушится! Мы должны остановить эту реакцию, пока не стало слишком поздно!
Элиос Магнос последовал её совету и поднял взгляд к разлому, который теперь расползся по всему фиолетовому небу. Библиотекарь взирал на сам конец света, смотревший на него в ответ с ненасытным голодом.
А затем попросту отмахнулся от него.
— Это не имеет значения, — холодно ответил Элиос Магнос; по его рукам струились миазмы. — Великая Дельта.
Он метнул в Оракула огромный треугольник преобразованной маны, а та встретила удар, призвав на ладони миниатюрное солнце. Два снаряда столкнулись в сокрушительном взрыве, разорвавшем трещины ещё шире, и сквозь них с потусторонним голодом воззрились зловещие очи.
— Здесь я не погибну… но твой смертный час, Лисандра, давно пробил, — провозгласил Элиос Магнос, щёлкнув пальцами и распахнув новые бреши в ткани реальности. — Метеор!
— Безумец полоумный! — огрызнулась Оракул, разбивая гигантские пылающие валуны голыми кулаками.
Саймон наблюдал, как она вдребезги крушит камни, покуда голод и притяжение разлома не возросли настолько, что оторвали его тело от земли. Он поднялся в воздух вместе со многими другими. Альфонс, Сатин, эльфы, последовавшие за своей безрассудной предводительницей на погибель… всех их затягивало во тьму, поглощавшую даже время.
Последнее, что увидел Саймон перед тем, как тени поглотили всё, — поединок Элиоса Магноса и Оракула на земле среди рушащихся обломков гибнущего мира. Эти двое продолжали осыпать друг друга высокоуровневыми заклинаниями, даже когда реальность вокруг них рассыпалась в прах.
Они сводили старые счёты, покуда вселенная растворялась в первозданной тьме.
Он был собой — и не собой.
Саймон понял, что дело неладно, едва сознание вернулось к нему. Его мучила такая же дурнота, как и после ритуала Тёмного Провидца, а веки казались тяжелее камней. На лицо падал яркий свет, а не слабый отблеск звёзд, но главное — к его груди прижималось нечто тёплое. Нечто тёплое и тихонько посапывающее.
Он делил постель с незнакомкой.
«Что… Что происходит?» Глаза Саймона распахнулись сами собой, повинуясь потусторонней силе. «Моё тело… оно движется само по себе».
Взгляд застлала вспышка, а когда она рассеялась, он обнаружил себя в незнакомой комнате. Просторная, светлая, с огромным платяным шкафом, большим зеркалом и прочими удобствами, в которых бастарду его положения всегда отказывали. Покои были поистине княжескими, и он совершенно их не узнавал.
— С добрым утречком, Саймон, — ласково произнёс знакомый голос. — Хорошо спалось?
Голова Саймона повернулась сама собой, и он уставился на Сатин Рене. Она лежала на нём, столь же нагая, как и он сам, сжимая его в отнюдь не целомудренных объятиях, а от холода их укрывала лишь одна простыня. Она улыбалась ему так, как не улыбалась никогда в жизни, и лицо её лучилось теплом.
«Сатин?» — хотел было недоверчиво спросить он, но вместо этого губы шевельнулись и произнесли: — Чудесно, дорогая.
Он томно поцеловал её против собственной воли, и она ответила на поцелуй, после чего прильнула к нему: — Полежим ещё немного?
— Я бы с радостью, — ответила его голосом сила, овладевшая Саймоном, — но твой дядя скоро позовёт нас.
— Он подождёт… В дверь постучали, и принцесса досадливо хмыкнула: — Да?
— Это я! — раздался из-за двери голос Альфонса. — Мы с Мел спускаемся встретить Воина и Авантюриста! Вы с нами?!
— Конечно, брат! — отозвался «Саймон», поглаживая волосы Сатин. — Дай нам с полчаса, плюс-минус.
Из-за двери отозвалась Мел: — Вы там миловаться вздумали, что ли?
— Именно! И вам того же советую! — ответил Саймон помимо своей воли. Снаружи донёсся смех, и хотя Сатин закатила глаза, на губах её заиграла улыбка.
— Давно надо было укоротить тебе язык, — сказала Сатин, садясь на кровати и укладывая волосы в пучок. — Наглости в тебе через край.
— А ты за это меня и любишь, принцесса, — ответил Саймон, поднимаясь с постели; конечности двигались сами по себе. Ноги понесли его к зеркалу, где взгляд выхватил прислонённый к раме меч.
«Это… воспоминание?» — гадал Саймон, заточённый в собственном теле, зритель, принуждённый наблюдать жизнь, которой у него никогда не было. «Кукольный спектакль или иллюзия?»
Но тут другой Саймон взглянул в зеркало, и он понял.
Отражение внешне походило на него — те же волосы, то же лицо, те же глаза, — и всё же множество мелких деталей не сходилось. Он казался чуточку моложе и мускулистее, а правую щёку пересекал глубокий шрам.
Жуткое чувство — стать чужаком для самого себя.
К тому же внимание Саймона привлёк стоявший возле зеркала меч. То была точная копия клинка, который Альфонс извлёк из брюха Маррако, вот только в навершие был вправлен Благородный Крестон Паладина. Оружие вспыхнуло, когда его рука потянулась к нему и с непринуждённой лёгкостью обнажила клинок. Сверкающие белые доспехи покрыли его с головы до ног, не обжигая кожи.
Нет. То была не игра памяти и не иллюзия.
То было Воспоминание.
— Тебе к лицу, — произнесла подошедшая Сатин, и она была права. Доспех сидел идеально. — Значит, тот самый день действительно настал?
— Да, — ответил Саймон, и слова сорвались с губ сами собой, покуда он глядел на свой меч и прошлое, которого у него никогда не было. — Мы наконец дадим бой империи. Все вместе.
— Да, — мягко отозвалась Сатин, обняв его за руку. — И мы победим.
Саймон с чуждой ему решимостью серьёзно кивнул и вновь посмотрел в зеркало.
Вот только… из зеркала на него больше не смотрел благородный рыцарь, и комната позади исчезла. Тьма вторглась в воспоминание и исказила зеркало, пока Саймон не оказался лицом к лицу с призраком, восседавшим на своём Багряном Троне.
— Да, мой блудный сын. В конце концов ты всё-таки победил. На этот раз. — Бальзам Магнос наклонился вперёд, чтобы заглянуть в глаза своему преемнику, и ухмылка его расплылась от злорадного упоения тем, что он лишил собственное дитя счастливого конца: — Но это…
Чёрные доспехи покрывали его, оставив открытыми лишь пылающие очи, в которых бушевало адское пламя.
— Лишь это осталось теперь.
Рука Владыки протянулась из зеркала и убила его прошлое.