Заклинания астромантии, как правило, были очень мощными — но ценой крайне узкой применимости.
Анаксимандр, например, днём мог испускать испепеляющие лучи солнечного света, смертоноснее молитвы Возжигания, усиленной Световым маналитом, но с наступлением ночи ему приходилось переходить к куда более оборонительным чарам — вроде сотканного из лунного света магического щита. Саймон предполагал, что именно поэтому эта область магии так хорошо сочеталась с хрономантией. Обе зависели от выбора времени.
— Чувствуешь, что кто-то смотрит в ответ? — спросил Анаксимандр, пока они с Саймоном всматривались в ночное небо с крыши Запретной Крепости; сам он глядел на звёзды, а Саймон — на темноту между ними. — Какое-то присутствие?
— Я чувствую… что-то холодное, — признался Саймон. Он ощущал это в костях, в разуме — тянущуюся пустоту, высасывающую само тепло из его души. — Нет… пустоту.
Зов Звезды было заклинанием астромантии V круга, призывающим «потусторонние бесформенные разумы», дабы получить односложные ответы на конкретные вопросы. Даже сам Анаксимандр с трудом объяснял, чем именно были эти силы, помимо «мудрости звёзд» или «сияния, что отвечает», — из-за чего попытки Саймона создать миазматический вариант, связанный с Тьмой, давались ему тяжело.
Он пробовал сосредоточиться на пустоте и тьме между звёздами, чтобы добиться того же, но пока безуспешно. Ничто между звёздами не откликалось на его вопросы — то ли потому, что отвечать было некому, то ли потому, что никто не желал отвечать.
Всё бесполезно. Я не чувствую ничего, кроме смутного, незримого ужаса. Саймон решил сменить тактику и обратить взгляд на то, что могло ему поддаться. Если сосредоточиться на Абраксасе…
Он принялся искать в космической тьме комету, даровавшую ему силы, и вскоре его охватило тепло — ощущение, будто далёкий звёздный свет сдирает с него кристальную кожу, разбрасывая фрагменты его тела в пустоту. Некая сила откликнулась на его зов, и его отражение уставилось на своего двойника.
Саймон гадал, обладает ли Абраксас самосознанием так же, как его фрагменты, но злоба, которой сейчас коснулся его разум, была скорее силой природы, чем демоном, способным огрызнуться в ответ. Это была зловещая звезда, озаряющая космос несветом злобы. Архетип Владыки был просто злом в чистейшем его виде: инстинктом властвовать, вредить и уничтожать.
Может ли оно отвечать на вопросы?
— Что ты такое? — спросил Саймон.
Один и тот же ответ пришёл и от далёкой кометы, и от духа Класса внутри него — скорее не слово, а инстинкт. Владыка.
Как и подозревал Саймон, Абраксас и воля Владыки внутри него были одним и тем же. Либо Мардок не потерпел бы соперничества со стороны демона размером с комету, либо архетип был слишком велик и сложен, чтобы обрести личность сверх своего предназначения.
— Тебя можно уничтожить? — поинтересовался Саймон.
На этот раз в ответ пришла лишь тишина — то ли Класс отказывался отвечать, то ли не умел отвечать словами, а не предназначением. Другие вопросы — например, как оно возникло или откуда пришло, — тоже остались без ответа.
— Всё бесполезно, — сообщил Саймон Анаксимандру. — Моё заклинание касается чёрной кометы, но она не отвечает на мои вопросы — то ли не может, то ли не хочет.
— Ты не прав, Саймон, это полезно, — заверил его Анаксимандр. — Связь с кометой позволит нам точно определить её положение, а затем наблюдать за ней.
Глаза Саймона слегка расширились. — У тебя есть телескоп, способный её разглядеть?
— Да, как только она приблизится к нашей атмосфере, — подтвердил Анаксимандр. — В остальное время саркофаг Крепости работает, откачивая миазму Ноденса, чтобы не дать ей ослабить печать. Часть её мы могли бы использовать, чтобы пробить завесу тьмы.
Любопытно. Мастемо использовал кристалл Эксодеоса, чтобы питать свой телескоп, так что Дьявольский Кузнец Саймона должен позволить ему создать похожее устройство. К тому же откачка дополнительной миазмы Ноденса ослабила бы его и снизила бы частоту появления опасных демонов.
— Признаюсь, движения Абраксаса ставят меня в тупик, — сказал Анаксимандр. — Ты говорил, что в твоих видениях она была видна на небе?
— Была, — подтвердил Саймон. Он никогда не забудет ту ночь, когда они с Кассандрой смотрели, как она пылает в небе над Уиспермайром, — яркая пурпурная пылинка, чей хвост поджигал небеса. — Её невозможно было не заметить.
— Любопытно. — Анаксимандр погладил подбородок. — От своего старого наставника я слышал, что сама Оракул была одной из первых, кто взглянул на комету более восьмисот лет назад. Астроном, который впоследствии дал Абраксасу имя, поймал её в свой телескоп — и это удивило Оракула, ведь в её видениях она не появлялась никогда.
— Её видения? — Саймон нахмурился. — Я думал, Благородные Крестоны были созданы после появления Зодиакальных Демонов?
— Оракул — Провидец, как и подобает дочери самой Богини Маны, — ответил Анаксимандр с улыбкой. — Она умела видеть будущее задолго до того, как получила свой Крестон.
— А её Класс, несомненно, отточил её дары, — предположил Саймон. Ему стало любопытно, не породила ли Оракул случайно Зодиакального Демона, когда взглянула на комету сквозь линзу, — испугавшись тени, которую не могла предсказать. — Что тебя беспокоит?
— Когда комета впервые появилась восемьсот лет назад, её едва можно было разглядеть в небе, и хотя она предвещала приход Зодиакальных Демонов, она не вызвала катастрофы масштаба Погибели, — сказал Анаксимандр. — Во время Погибели она стала заметнее на небе, но не до той степени, какую ты описываешь в своих видениях.
Саймон нахмурился. — С каждым оборотом она приближается?
— Похоже, что так, и это меня беспокоит. Вторая Погибель может ударить сильнее предыдущей из-за большего притока миазмы на Бримире, а через четыреста двенадцать лет будет и третья. — Анаксимандр кивнул сам себе. — Не мог бы ты перестроить эту Крепость так, чтобы я мог возвести обсерваторию над часовой башней? Твоё новое заклинание позволило бы мне вычислить её траекторию с куда большей точностью.
— Непременно помогу, — пообещал ему Саймон. Возможно, это его шанс рассмотреть комету и её тайны вблизи. — Если не возражаешь, мне также было бы интересно изучить взаимодействие астромантии и хрономантии.
— С радостью поделюсь с тобой своими знаниями. Твоя способность приспосабливать мои заклинания в миазматические варианты помогает моим собственным исследованиям космических явлений. — Анаксимандр всегда говорил мирно и безмятежно, но при разговорах о звёздах и магии в его голосе всегда пробивалась искорка воодушевления. Они с Ремедией отлично поладили бы. — Кстати об исследованиях: нашёл ли ты что-нибудь полезное в сокровищнице Ноденса?
— Вроде того. — Саймон призвал несколько предметов из своего Инвентаря: от путеуказателя до песочных часов и Крика Души. — Судя по тому, что мы с Агнес выяснили, эти песочные часы накладывают на всех поблизости жестокий эффект Стазиса: тело застывает, а разум — нет. Если их накормить кровью, путеуказатель отыщет человека, которому она принадлежит, — полагаю, Ноденс использовал его, чтобы выслеживать свои жертвы. Что же до книги, меня едва не вывернуло наизнанку на середине чтения.
— Ноденс был отвратителен даже среди себе подобных злодеев, — с презрением заметил Анаксимандр. — Мне страшно подумать, что случилось бы, если бы твой предок не остановил его ритуал.
— Он только и делает, что поёт, — ответил Саймон. Козерог, судя по всему, не выказывал ни малейшего желания отвечать, несмотря на все попытки Саймона наладить контакт, — что было весьма примечательно, учитывая, как другие демоны обходились с Саймоном, стоило им принять его за Мардока. — Больше всего меня интригует книга. Она разит миазмой, но, насколько я могу судить, это всего лишь весьма подробное исследование музыки и звуков как метода психической пытки. Похоже, никакими сверхъестественными свойствами, кроме своего жуткого содержания, она не обладает.
Анаксимандр принялся внимательно её изучать. — Говорят, Библиотекарь умел призывать душу книги. Возможно, именно её ты и чувствуешь.
— Душу… книги? — Сердце Саймона забилось чаще. — Ты говоришь о книгомантии?
— Я не знаком с этой формой магии, но да, я допускаю такую мысль. — Анаксимандр вернул ему книгу. — Оставь этот гримуар у себя, Саймон. Каким бы мерзким ни было его содержание, у меня есть предчувствие, что в нём сокрыта истина, которой ещё предстоит открыться.
Мирные недели перетекли в месяцы, и Саймон обживался в новом распорядке.
Состязание Чемпионов завершилось в жерминале после долгой череды физических испытаний, тренировок и экзаменов на магические способности, вдохновлённых главным образом собственным опытом Саймона в ордене Тамплиеров. Поскольку времени на слишком строгие вступительные требования не хватало, отбор в конце концов завершился турниром один на один, а затем командными боями против мелких демонов, которых призывал Саймон, чтобы проверить способность каждого соискателя к взаимодействию с другими. В итоге были выбраны двадцать кандидатов: десять эльфов во главе с Анаксимандром, семь гарпий во главе с самой Зил и семья Эолы, представляющая киши.
Результаты не слишком удивили Саймона. Эльфы имели за плечами века отточенных навыков, а гарпии — охотничий опыт, но десятилетия мира и пастушеской жизни отнюдь не взрастили среди киши семян воинов. Леди Джунон, впрочем, осталась довольна результатами и пригласила Саймона и Бельземину присоединиться к отряду.
— Вас будет двадцать два Чемпиона, как Благородных Героев в древности, — с улыбкой сказала она Саймону. — Счастливое число.
— Я должен занять место Элиоса Магноса? — отозвался на это Саймон.
— Кто мог бы быть достойнее?
Знала бы она, какая ирония в том, что лича заменил Владыка…
Как бы то ни было, Саймон ещё не закончил перестраивать Запретную Крепость в тренировочный полигон, который не убивал бы всех новобранцев в первой же комнате, так что новых Чемпионов отправляли участвовать в охотах на восточных островах или поручали им убить с десяток мелких призванных демонов. Саймон даже позволил Эоле прикончить его дракозомби без боя, поскольку мог оживить его через час после гибели. Подруга и правда получила опыт, но лишь в первый раз, когда его уничтожила. Саймон предположил, что Классы не награждают за убийство одного и того же безмозглого создания дважды.
И всё же в этом эксперименте Эола набрала пятнадцать уровней, так что время было потрачено не зря.
В остальном большую часть весны Саймон делил время между постепенным превращением Запретной Крепости в тренировочное подземелье, попытками довести до совершенства миазматический вариант заклинания Возврат — что оказалось до раздражения трудным — и общением с обитателями Святилища. Королева Зил больше не осмеливалась к нему приближаться, и со временем Саймон узнал от Ваяна, что она всё же призналась союзникам в своих замыслах.
— Она по-прежнему настаивает, чтобы я заключил с тобой контракт, — сказал Саймону Ваян. — Она доказывает, что нам следует хотя бы позволить тебе заключить контракт с Кулебре, но я не знаю, разумно ли это.
— Кулебре? — переспросил Саймон. — Это эйдолон гарпий?
— Скорее их питомец. Кулебре прожорлив и послушен королеве Зил. — Ваян фыркнул. — Однако сила у него кое-какая есть, и он готов заключить пакт ради могущества, несмотря на мои предостережения.
— Ты почти ничем не рискуешь, если я заключу с ним контракт, — признал Саймон. — Я не стану направлять его через себя, если у нас не останется иного способа одолеть Ноденса.
— Верно… это ещё предстоит обсудить. — Ваян изучающе посмотрел на Саймона. — Интересно, что случилось бы, заключи ты контракт с одним из Пяти Государей или с джинном… они вполне могли бы превратиться в бедствия.
— Джинн? — Саймон заинтересованно вскинул голову. — Я думал, это легенда.
— А, но кто мы, эйдолоны, как не легенды, обретшие форму? — усмехнулся Ваян. — Джинн только один: утраченный эйдолон невероятной силы, рождённый из желаний людей. Его мощь разжигала войны, но в конце концов его запечатали в сосуде и потеряли, когда безумный король Хром Круак злоупотребил его силой. Где он теперь, я не знаю.
Но Хром Круак, возможно, знает, — подумал Саймон, откладывая эту мысль на потом. Сейчас у него были куда более важные дела, чем охота на утраченного эйдолона, забытого временем. — Что ты знаешь о Пяти Государях?
— Это старейшие и могущественнейшие из эйдолонов, существующие с первых человеческих поселений. Азулболла, Лазурный Дракон; Феникс, бессмертная Киноварная Птица; Шура, Белый Тигр; Мать Нюйва, Чёрная Черепаха; и Базилевс, Царь Эйдолонов. Моя сила — лишь бледное подобие их, и я не сомневаюсь, что они восстанут, чтобы защитить твой род от Погибели, как делали это в древние времена.
— Не скажешь, где их найти? — поинтересовался Саймон. — Я знаю, что ты опасаешься моей силы, но если кто и способен помочь мне её отточить, так это Государи. Пока я встречал лишь Феникса и Азулболлу.
— Признаюсь, с самой Погибели я с ними не поддерживал связи, — сознался Ваян. — Однако они всегда расположены квадратом по сторонам света, чтобы держать великого Базилевса в своём средоточии.
Саймон вскинул бровь. — Почему?
— Царь Базилевс — воплощённая мощь, превыше добра и зла. Даже Богиня Маны не может ему приказать. Его сила столь велика, что за собой он оставляет бедствия, потому остальные четыре Государя держат его в покое, в вечном равновесии.
— Должно быть, зрелище устрашающее, — задумчиво произнёс Саймон, повидавший, какую мощь способны обрушить на врага Феникс и Азулболла сами по себе.
— Так и есть. — Уважение и благоговение в голосе Ваяна были ощутимы. — Он принимает облик огромного безкрылого дракона с золотой чешуёй, излучающей солнечный свет. Каждым шагом он сотрясает землю, а его дыхание несёт благословение и разрушение в равной мере.
Краткое описание Царя Эйдолонов убедило Саймона, что это непременно то самое золотое создание, которое Норбелль привязала к своей службе в прошлых правлениях… а значит, оно должно находиться на территории, доступной Партии Церкви.
— Феникс из всех пятерых самый вспыльчивый и, скорее всего, обратит тебя в пепел, если ты его разозлишь, — предупредил Ваян. — Шура благороден, но уважает лишь силу, а Азулболла так же надменен и далёк, как древние деревья. Мать Нюйва — добрейшая из них и вероятнее всех прочих согласится тебе помочь.
— А Базилевс?
— Сомневаюсь, что он снизойдёт до аудиенции, пока ты не заключишь хотя бы один пакт с остальными.
Не потому ли Бальзам настаивал, чтобы Норбелль заключила контракты сначала с Азулболлой, а затем с Фениксом? Чтобы она могла подступиться к Царю Эйдолонов? Уже то, что его сестре удалось заключить контракт с Базилевсом, означало, что он не настолько неприступен.
В остальном Саймон большую часть этих месяцев упражнялся в астромантии и Представлениях вместе с Эолой — до того, что та проводила в его доме больше времени, чем с семьёй. Им удалось затащить в свою группу Бельземину, и та оказалась талантливой флейтисткой. Она не улыбалась — пока что не могла, — но Саймон видел, что она понемногу начинает получать удовольствие. Мирная атмосфера Святилища медленно её покоряла.
Или ему так казалось.
Саймон с унынием смотрел на сад пепла.
Саймон не раз наведывался в эту рощу с тех самых пор, как поручил Бельземине её возделывать. То было одно из самых великолепных мест во всём Святилище — и это о многом говорило. Цветение ярких, полных жизни цветов, распускавших лепестки на утренней заре, образовывало обширные круги, окружённые пологом деревьев. Бельземина ухаживала за ними с заботой уже несколько месяцев вместе с несколькими смотрителями леди Джунон.
От того сада теперь остались лишь тлеющие угли и воспоминания. Все цветы испепелило одним взрывом, и соседние деревья разделили бы их участь, если бы Карбункул не вмешался, чтобы их защитить. Сейчас он поглаживал Бельземину по спине, пока та рыдала посреди кольца пыли, и слёз её было столько, что у ног уже образовалась лужа.
— Какая утрата, — пробормотала леди Джунон, с горечью поглаживая пепел рукой. — Моё сердце скорбит по этим цветам…
— Что случилось? — спросил Саймон у леди Джунон, хотя уже смутно догадывался. Он примчался сюда, едва Анаксимандр пришёл сообщить ему.
— Я… я не уверена, — призналась леди Джунон. — По словам Минфы и Клитемнестры, они втроём поливали растения, когда Минфа упомянула, что её родители снова вступают в брак после двухсот лет разлуки. Юная Агнес… тогда и сожгла сад. С тех пор она плачет.
Это замечание, должно быть, разбередило дурное воспоминание, — мрачно подумал Саймон. А ведь она так хорошо держалась.
В последнее время, помимо их музыкальных занятий с Эолой, Саймон лишь время от времени проверял, как она, — настолько она выправлялась. Она по-прежнему держалась особняком, но частенько заводила вежливые разговоры со смотрителями без всякого понуждения, а Карбункул клялся, что однажды видел, как она почти улыбнулась. Даже её обычные просьбы вновь наложить клейма за последние несколько недель стали куда более редкими.
Столько месяцев труда — и довольно одного неуместного замечания, чтобы её раны вновь открылись.
— Я с ней поговорю, — сказал Саймон леди Джунон. — Не думаю, что она откроется кому-то другому.
Дриада с жалостью и состраданием смотрела на Бельземину. — Хотела бы я исцелить её раны одним взмахом руки, — сказала она, и голос её был полон скорби. — Слишком глубоки её рубцы.
У Саймона — тоже. Он подошёл к Бельземине и Карбункулу; эйдолон на миг оторвался от объятий и ласковых слов утешения, чтобы взглянуть на него.
— Не оставишь нас на минуту, Карбункул? — мягко попросил Саймон.
— Ты уверен? — Карбункул замялся, и глаза его были полны тревоги за Бельземину. — Ей… нехорошо.
— Знаю, и я благодарен тебе за помощь. — Саймон улыбнулся эйдолону. — Всё будет хорошо.
Карбункул помедлил, но в конце концов кивнул и ушёл. Саймон посмотрел на плачущую Бельземину, стоящую на коленях в собственных слезах, и сел рядом.
— Агнес? — окликнул он её и услышал в ответ лишь всхлипы. — Бельземина, что происходит?
— Я не могу… я больше не могу это выносить, Ваше Величество… — рыдала она, уткнувшись лицом в ладони. — Не могу…
— Что происходит? — спросил Саймон, и рука его легла ей на плечо. — Тебя расстроило что-то из того, что сказали другие, или…
— Пожалуйста, верни их, — взмолилась она, отнимая руки от лица и хватая его ладони; глаза её покраснели от горя. — Пожалуйста, верни их обратно!
— Бельземина, мы же говорили…
— Не называй меня так… Я Агнес… это моё имя… — Она стиснула его руки так сильно, что едва не рассекла кожу до крови. — Прошу… я не заслуживаю свободы… думать, поступать без твоего руководства — это невыносимо…
— Ты заслуживаешь свободы, — заверил её Саймон. — Ты заслуживаешь куда большего, чем цепи, Бельземина.
— Я не… я не заслуживаю этого, Ваше Величество… — Новые слёзы покатились по её щекам, голос сорвался. — Я… я убила их.
Кровь Саймона застыла в жилах. — Кого?
— Своих родителей. — Она сглотнула, и её рыдание было мучительно слышать. — Я убила своих родителей.
Светом клянусь… Волна ужаса и чистого сострадания захлестнула Саймона, когда он понял, что вызвало этот приступ и в чём, скорее всего, была причина всего. Мардок, ты чудовище…
Саймон перевёл дыхание, а затем крепко обнял Бельземину. Она приникла к нему, словно ребёнок, ищущий утешения в родительских объятиях, и уткнулась головой ему в грудь. Он держал её рядом, пока она успокаивалась, поглаживая по волосам и прижимая к себе.
— Расскажи мне всё, — тихо попросил он.
— Через год после… после того, как лорд Мардок захватил нас, в мой день рождения… он привёл меня к своему столу, где ел ягнёнка… — Ногти Бельземины впились в плоть Саймона, а тело её под его прикосновением было таким слабым и хрупким. — Он сказал, что в хорошем настроении, и потому… потому дарует мне дар свободы… если я сделаю одну простую вещь…
В голове Саймона отозвались слова Мардока. «Кстати, о том, что я сделал с Бельземиной… передай ей…»
— Он привёл моих родителей, пригвождённых к костру, дал мне факел… и сказал, что мне нужно всего лишь зажечь свечи на моём торте.
«Что я отдал бы всё, чтобы пережить это вновь».
— Я… я не могла… родители умоляли меня сделать это, но… я не могла… — Бельземина ещё крепче вцепилась в него и сжалась, как раненый зверь. — Лорд Мардок потерял терпение… он сказал, что раз я не желаю принести родителей в жертву ради своей свободы, значит, я не заслуживаю ни того, ни другого, и потому… потому он велел мне… велел взять факел и…
Ей было четырнадцать, когда это случилось. Четырнадцать.
— Тебе не нужно это произносить… — заверил её Саймон; сочувствие к Бельземине могло сравниться лишь с чистой ненавистью, которую он питал к своему чудовищному предшественнику, более чем заслужившему свой эпитет Кровожадный. — Мардок был чудовищем.
— Он сказал мне… сказал, что я неблагодарная дочь, раз растратила жертву родителей впустую, и потому недостойна имени, которое они мне дали. Что на самом деле мне нравилось быть его рабыней. — Бельземина сглотнула и всхлипнула. — А потом он доел своего ягнёнка, посмотрел на огонь и… и решил, что теперь я буду Агнес… его маленьким огнежезлом.
Хотел бы я вернуться в прошлое и сжечь его заживо, — подумал Саймон со всей своей яростью и ненавистью. Отвращение к её рабскому имени лишь усилилось. Ей напоминают об этом гнусном преступлении каждый раз, когда кто-то произносит его вслух.
Ей было четырнадцать, когда это случилось. Четырнадцать.
— Бельземина, — сказал Саймон, баюкая её. — Ты ни в чём не виновата.
— Но я…
— Я Владыка. Я знаю мысли своих предшественников. — Он слышал их из их собственных уст. — Мардок лгал — это то, что он делает. Он обманывает каждого, кто попадётся ему на пути, — от своих жертв до собратьев-демонов. — Саймон бережно взял её лицо в ладони и заглянул ей в глаза. — Он не отпустил бы тебя, даже сделай ты это по собственной воле. Отказ исполнить его приказ был не признаком слабости, а любовью и добродетелью.
Бельземина тяжело дышала, и разум её терзали века вины и стыда. Мардок жестоко поработил её душу цепями прочнее ненависти, выкованными из раскаяния, горя и боли.
Но любые цепи можно разбить со временем.
— Ты заслуживаешь стать той женщиной, какой хотели видеть тебя родители, — заверил её Саймон. — Ты заслуживаешь быть Бельземиной.
— Я… я Огнежезл… — Бельземина опустила взгляд на пепел у их ног. — Всё, к чему я прикасаюсь, сгорает дотла…
— Тогда посадим заново. Начнём сначала — пока не приживётся. — Его лоб коснулся её лба, скрепляя клятву. — Однажды я найду способ сделать тебя счастливой, Бельземина. Обещаю тебе.
Сколько бы попыток ни потребовалось.