В конце концов, Законы не так уж отличались от проклятий.
Из бесед с Эвфемией Саймон уяснил, что они, наряду с большинством заклинаний прорицания и некоторыми чарами хрономантии, строились на управлении причинностью и предопределённым ходом событий. Поступок и кара — либо же обещанное избавление от мук.
— В конце концов, любые Законы и проклятия — своего рода договор, — подытожила Эвфемия. — Не делай того-то, и не будешь страдать; обидишь меня — пострадаешь. Чем теснее связь между причиной и следствием, тем крепче магия держит жертву, особенно если приправить её иронией.
Саймон моргнул. — Иронией?
— Не только на Классы влияют истории и людская молва. И Законы, и проклятия опираются на резонанс между карой и её причиной — либо же выходом из неё. Чёткая… — Эвфемия на миг запнулась. — Тема, связывающая одно с другим, усиливает магию. Закон, карающий за убийство казнью, будет куда сильнее того, что предусматривает более мягкое наказание, как бы парадоксально это ни звучало.
— То есть, по-твоему, чем соразмернее наказание, тем сильнее проклятие?
— Да. Именно поэтому существует бесчисленное множество историй о ворах, проклятых за осквернение гробниц или за кражу ценнейшей вещи могущественного волшебника. Некоторые проклятия рождаются сами собой — из злобы, порождённой проступком, даже если оскорблённая сторона давно почила. — Эвфемия покачала бокал с вином. — По самой своей природе такие проклятия всегда кармически соразмерны. Жадный человек обращает в золото всё, к чему прикасается, включая собственную еду и питьё, покуда не умрёт от голода. Жестокий лорд, виновный в людоедстве, превращается в чудовищного волка, дабы истинная его сущность открылась всем, и так далее.
Саймон обдумал услышанное. — Стало быть, если мои Эдикты отличаются от проклятий лишь мощью и масштабом, то и подчиняться они должны той же логике. Чем ироничнее условие снятия, тем сильнее их действие.
— Да. Эдикт моего мужа в Бужане призывал бури до тех пор, пока в тех краях не были уничтожены все корабли до единого. Связь между одним и другим очевидна. Полагаю, ты мог бы сотворить нечто подобное — к примеру, поднимать мертвецов ковыляющими трупами, пока не погибнет определённый человек.
Звучало и впрямь правдоподобно, ведь собственные Подземелья Саймона и без того могли создавать зомби и прочих оживших мертвецов. Он также видел, как нынешние Эдикты тематически перекликаются с Классом Владыки: Бесконечная Ночь вторила титулу Повелитель Тьмы, а Израненная Земля олицетворяла его разрушительную природу.
К каким ещё темам он мог бы обратиться? Нежизнь разумелась сама собой, а его отец взывал к яростным бурям. Рабство, быть может? Или управление временем? Смог бы он заморозить во времени целую часть мира, заперев внутри всех его обитателей?
Размышления Саймона прервал мысленный зов Шабрам: «Ваше Величество, леди Норбелль и королева Ремедия согласились поддержать нашу операцию, которая скоро начнётся. Не могли бы вы подтвердить местонахождение леди Анны?»
«Священный собор Серраса, — ответил Саймон, проверив местонахождение Анны. — Похоже, они уже проникли внутрь».
«К счастью, королева Ремедия знакома с этой местностью и сможет телепортировать группу лорда Моблана прямо туда. Я буду держать вас в курсе любых новостей».
Саймон прервал связь, а дирижабль тем временем начал сбавлять ход, пока наконец они не приземлились в Агаресе.
Приютившаяся среди пышной зелени и цветущих холмов, столь характерных для границы между Теллурией и сердцем империи, когда-то эта деревушка наверняка была тихим и безмятежным уголком. Несколько полуразрушенных сложенных из булыжника домов со следами пожаров ещё стояли возле старого колодца, однако единственными живыми душами здесь оставались дозорные тамплиеры, охранявшие это место как святыню Церкви Света.
Дирижабль опустился на соседнее цветочное поле, позволив Саймону, Эвфемии, Мастемо, Луи и их эскорту сойти на землю. Саймон взял с собой и Бельземину — на случай, если эльфы попытаются похитить её, пока он не видит, — а гримуар Лотана для верности нёс под мышкой.
«Красивое место», — подумал Саймон, оглядывая окрестности. Природа взяла верх над руинами: цветы и мох покрывали обвалившиеся стены и крыши. На центральной площади высился остов молодого манадрева размером с башню; его золотистая смола мерцала в лучах заката. В кору дерева было вмуровано окаменевшее лицо спящей дриады.
— Это прекраснейшая гробница из всех, что я видел, — заметил Луи, спускаясь с дирижабля, и был совершенно прав. Пусть в этой могиле цветов было больше, чем камня, она всё равно оставалась открытым мавзолеем.
Эвфемия с тоской смотрела на места своего детства, и дольше всего её взгляд задерживался на манадреве. Мастемо и Беатриса возносили молитвы, а Саймон осматривался по сторонам. Чутьё Тёмного Провидца уловило слабый ореол света над этой местностью. Бельземина же нахмурилась, озираясь вокруг.
— Что-то не так, Агнес? — спросил Саймон.
— Я… я не уверена, Ваше Величество. Это место кажется мне смутно знакомым. — Эльфийка озадаченно нахмурилась, словно пытаясь воскресить далёкое воспоминание. — Бывала ли я… бывала ли я здесь прежде?
— Быть может? — Не связано ли это со странной силой, таившейся внутри неё? Казалось, всё это место было благословлено её сиянием. — А что случилось с манадревом?
— Оно стояло таким задолго до того, как мой народ обосновался в этих краях, — прошептала Эвфемия, коснувшись ладонью покрытой золотом коры. — Мои родители верили, что наша Спящая Мать спит глубоким сном в ожидании того дня, когда Богиня Маны вернётся и вновь ступит на эту землю, но даже во снах приглядывает за нами.
Луи презрительно усмехнулся. — Неужели?
— Нет, — признала Эвфемия, хотя в её голосе почти не слышалось злости или горечи — лишь печаль. — Когда мой народ взывал о спасении от зверолюдей, наши мольбы остались без ответа.
— Лишь Свет даровал Её Светлости помощь гласом своей пророчицы, — произнёс Мастемо с искренней верой истинного фанатика. — Слышит ли Ваша Светлость её голос до сих пор?
— Пока нет… — Пальцы Эвфемии скользнули по позолоченной коре. — Но я чувствую: скоро что-то произойдёт.
Саймон разделял её предчувствие. Он не знал, почему и как, но не мог избавиться от гнетущей, неотвязной тревоги: рядом затаилась опасность. Даже Луи, похоже, уловил это — его рука сжимала рукоять меча.
Что до Бельземины, то она неотрывно всматривалась в дерево. — Что… — Она схватилась за голову. — Что же я забыла?
«Что… что это?» Саймон нахмурился, заметив, как окружающий свет становится ярче. Сперва он принял это за ману, поднимающуюся от дерева, однако тренировки с Норбелль настолько обострили его магическое чутьё, что он разглядел, как чёрные частицы вокруг вспыхивают сияющими звёздами. Миазмы очищаются, обращаясь в ману.
Затем у подножия дерева во вспышке света возникла незнакомка.
Она была видением, миражом, призраком в лучах заката, пробивавшихся сквозь ветви, — женщина редкой красоты с длинными струящимися серебряными волосами и тремя золотыми глазами, облачённая в одеяния Судьи.
Неужели это Фарис? Она отличалась от официальных портретов и картин, и всё же казалась столь знакомой… столь похожей на —
— Анна? — чуть нахмурившись, спросил Луи.
Сходство было тонким, но безошибочным — словно между матерью и дочерью. Глаза Саймона расширились, когда до него внезапно дошло, какую именно божественную силу Вальравн пытался извлечь из неё. Неужели Анна — потомок Фарис? Или её перерождение?
Среди собравшихся почитателей Света воцарилась глубокая, благоговейная тишина. Мастемо и тамплиеры тотчас склонились в покорности, молитвенно сложив руки, тогда как Эвфемия выпрямилась, широко распахнув все три глаза.
Губы призрака шевелились сами по себе, и пусть с них не сорвалось ни звука, Эвфемия, похоже, прекрасно всё понимала благодаря силе Светлого Провидца.
— Она говорит… — Эвфемия прочистила горло и торжественно выпрямилась. — Что Свет скоро снизойдёт к нам, дабы вернуть то, что принадлежит ей по праву. Что наши молитвы будут услышаны. Что Превознесённая вернётся исполнить своё обещание.
«Превознесённая?» — подумал Саймон. Церковь Света отвергала силу Богини Маны и считала её недостойной поклонения по сравнению с далёким, но вездесущим Светом. Неужели… неужели это правда? Неужели верования Церкви были истинными?
— Милосердные святые, — молитвенно сложив руки, пробормотал себе под нос Мастемо. — Откровение от самой Пророчицы…
— Она говорит… говорит, что мы должны положить конец этой бессмысленной борьбе за власть с нашими заморскими братьями и сёстрами, ибо все мы — избранные, коим суждено унаследовать Бримир, — переводила слова видения Эвфемия. — Повиновение Свету — единственная истинная вера. Слава Свету.
— Слава Свету! — в один голос подхватили тамплиеры.
— А я-то думал, вы, жрецы, лишь сваливаете на высшие силы собственную алчность и безрассудство, — с презрением протянул Луи. Священная природа видения ни капли его не смутила. — Был неправ. Ваша жалкая вера прогнила и у самого истока.
Саймон и сам чувствовал неладное, глядя на призрака. Хоть та и предстала облачённой в свет, в ней чудилось нечто… неправильное. Он облачился в доспехи Владыки и вперил в неё свой третий глаз тьмы.
— Она говорит, пришло время явить вечное Владычество Света, где все верующие станут едины. Что мы должны очистить мир — глаза Эвфемии слегка расширились, а лицо побледнело. — Путём…
Призрак… призрак был соткан из миазмов, очищенных в ману, — точь-в-точь так же, как ложная святость самого Саймона меняла его ауру. Саймон вгляделся сквозь эту завесу света в сокрытую под ней тьму…
— …путём истребления неверных и безбожников.
И тогда он увидел, как их Пророчица выглядела на самом деле.
Её прекрасный лик обернулся уродливым золотым черепом; из беззубой пасти сочилась тьма, а в глазницах клубились тени. Она была трупом в золотых одеяниях, матерью лжи.
— Мы должны поселить страх перед Светом в их душах, вонзить мечи в их сердца и принести огонь в их дома, — безжалостно вещал призрак, а потрясённая Эвфемия вторила её словам. — Мы… мы должны сложить их тела в погребальные костры, чей дым вознесётся до самого неба. Мы должны быть чисты в помыслах и беспощадны, подобно палящему солнцу —
— Вы… — Саймон в ужасе отступил назад. — Вы это видите?
— Видим что? — нахмурившись, спросил Луи. — Призрака, шепчущего нелепицу?
— Я… я вижу, Ваше Величество… — Бельземина побледнела. Она тоже видела правду. — Я вижу её такой, какая она есть.
— Сожгите чад Ложной Богини и ввергните нечестивцев в Ад, — говорила Эвфемия в унисон с этим подобием пророчицы. — Не позволяйте тёмным жить без страха перед Светом. Не терпите искажённых мыслей. Не терпите скверны инакомыслия. Не оставляйте в живых Повелителя Тьмы. Не щадите эйдолонов и дриад. Лишь Свет истинен. Слава Свету.
— Слава Свету! — слаженным хором отозвались тамплиеры, словно один голос вещал через множество ртов.
«Это ловушка, — подумал Саймон. — Это не настоящая —»
Он ощутил, как в глубине души оборвалась связь, и перед глазами вспыхнуло уведомление.
Анна-Хелель, Дева Контроля, покинула вашу группу.
Нет…
— Убейте тех, кто отрицает истину. Убейте слепых и сомневающихся. Убейте Владыку. Убейте их всех. — Лицо Эвфемии теперь исказилось от ужаса. — Будьте чисты. Будьте бездумны. Будьте безмолвны. Будьте благодарны. Смерть тем, кто противится Свету. Смерть. Смерть. Смерть.
Всё перед глазами Саймона поглотил свет.
Он достаточно часто обращался к связи с Мегалитом Света, чтобы почувствовать его активацию, — вот только на сей раз всё происходило наоборот. Не он воззвал к нему: напротив, Мегалит сам силой хлынул через мост веры, укреплявшийся на протяжении прошлых правлений, и этот мост обратился петлёй, затягивающейся на его горле.
Челюсти капкана захлопнулись.
Вспышка ярче солнца озарила мир Саймона, обжигая глаза в глазницах и воспламеняя разум. Видение силой вторглось в его душу и затопило её своим сиянием. Он увидел чистый, прозрачный кристалл, парящий во вселенной солнечного света, в центре которого росла шестикрылая тень — она неотрывно глядела на него и улыбалась
Саймону.
— Бойся, — ласково произнёс голос Анны, отдаваясь эхом потусторонней злобы. — Очень бойся.
Свет пытался выжечь его мысли, угасить волю, наполнить сердце своим сиянием и свести все помыслы к слепому поклонению…
— Такова воля Света, — разнёсся голос Фарис, сливаясь с голосом Анны. — Такова воля Света.
Но никакой свет не мог совладать с истинной тьмой.
Корона Контроля нейтрализована Несокрушимой Короной!
Непобедимая ночь в самой глубине его души поглотила нечестивое сияние и вернула его к реальности, где Саймона встретил слаженный хор криков.
Все собравшиеся тамплиеры вопили в один голос, а вместе с ними — Эвфемия, Мастемо и Бельземина. Над головами каждого из них сияли ореолы света — шипастые венцы сияния, чьи хрустальные тернии ввинчивались в их черепа и души. Лишь Луи оставался невредим, более того — совершенно невозмутим и даже слегка заинтригован, словно скучающий лев, гадающий, с чего это крысы вдруг забились в конвульсиях на земле. Саймон не знал наверняка, что происходит, но догадывался.
Дева вырвалась на свободу и каким-то образом подчинила себе Мегалит Света.
Среагировав мгновенно, Саймон ударил по призраку Фарис Взглядом Адского Пламени, испепелив её без следа и подпалив манадрево. Он надеялся, что это оборвёт связь, но, потерпев неудачу, прибег к более решительным мерам.
— Ужасающая Аура!
Его аура разошлась волной тьмы и ужаса, через титул Еретик подавляя вокруг любые Молитвы и священные эффекты. Саймон по опыту знал, что любой тамплиер выше 5-го уровня невосприимчив к Ужасу, необходимому для срабатывания эффекта мгновенной смерти его перка, так что большинство уцелело. Магия Саймона оборвала их связь с Мегалитом Света и разбила ореолы. Беатриса и почти все стоявшие рядом тамплиеры повалились на землю, очнувшись от транса; следом рухнул и Мастемо. Похоже, свежие уровни позволили Саймону наконец обойти Клирика.
К несчастью, Ужасающая Аура Саймона действовала лишь на тех, кто уступал ему в силе. Уровни Бельземины и Эвфемии оказались слишком высоки, чтобы он сумел подавить их связь с Мегалитом Света. Обе они хватались за головы, а их ореолы разгорались всё ярче.
— Боритесь с ней! — крикнул им Саймон.
— Я… — Эвфемия стиснула зубы. — Она… наш бог…
— Она лжёт! — оборвал её Саймон. — Никакой это не священный свет, а самозванка и Зодиакальный Демон! Борись с ней!
— Я… хватит лжи… — Эвфемия облачилась в наряд Судьи, и сила её Благородного Крестона оттеснила ореол, сжимавшийся вокруг её души. Она вцепилась в корону голыми руками, и Саймон сквозь их связь ощутил обжигающую боль. — Я больше… никому не служу!
Взревев, она разорвала ореол, разбив его вдребезги.
Однако Бельземине повезло меньше. В ответ на его приказ бороться Дьявольские Клейма вспыхнули у неё на коже: тьма и свет схлестнулись в битве за её душу. Потустороннее свечение, вечно окружавшее волшебницу, разгорелось так ярко, что Саймону пришлось закрыть третий глаз тьмы, чтобы не ослепнуть.
— Бельземина! — крикнул он слишком поздно.
Свет внутри Бельземины взметнулся столбом, испепелив её дотла: посреди кольца горящей травы остался лишь обугленный скелет. Её гибель отозвалась через клейма, заставив Саймона покачнуться от боли.
Но времени на скорбь и слёзы у него не оставалось.
— Брат. — Луи обнажил меч и облачился в наряд Адского Клинка. — Позволишь мне подрезать парочку крыльев?
Саймон огляделся и обнаружил, что их окружили чудовища.
Радиус действия Ужасающей Ауры Саймона был ограничен, и она накрыла лишь тех, кто находился рядом. Тамплиеры же, до которых волна не дотянулась, претерпели жуткое перерождение. Их Классовые доспехи срослись с плотью, обратившись в слой полупрозрачного кристалла; над головами парили увенчанные светом чёрные сферы, а из смотровых щелей забрал били лучи сияния. Из спин проросли крылья из маналита, в руках соткались сияющие клинки. Они надвигались точно куклы, ведомые незримой волей и жаждой убивать.
— Да, — ответил Саймон, когда Бейлфайр перенёсся в его ладонь. — Позволяю.