Как Судье, Эвфемии обычно выпадало разбирать споры бок о бок с мужем, и когда Саймон в прошлый раз предстал перед ней вот так же, она едва не казнила его за то, что он ударил её сына.
Он надеялся, что с тех пор она научилась милосердию.
— Садись, Эола, — произнесла Эвфемия на эльфийском, указав на стул по другую сторону стола. Шабрам уже ушла, оставив их одних.
Должно быть, Эоле было не по себе, когда её вызвали в их теперь уже общие покои и она застала обоих в облачениях своих Классов. И всё же она держала спину прямо, полная достоинства, и покорно исполнила приказ.
— Я императрица Эндимиона Эвфемия Агарес-Магнос, Судья и Святая Церкви Света, — представилась Эвфемия со всей пышностью и гордостью, подобающими её положению. — Мой будущий супруг и я согласились выслушать твоё прошение.
— Благодарю за аудиенцию, Ваша Светлость, — вежливо ответила Эола. Саймон подумал, что Норбелль или Анна просветили её насчёт этикета. — Его превосходительство очень высоко о вас отзывался.
— Он о тебе тоже. Твоя невинность пришлась ему по нраву, хотя ты и происходишь из отравленного рода. Третий глаз Эвфемии пристально изучал Эолу. — Он ведь рассказал тебе о происхождении народа киши, не так ли?
— Рассказал, хотя я не могу ему поверить, — ответила Эола, нахмурившись. — Мой народ — не демоническое отродье, а всего лишь одно из множества племён перевертышей.
— Боюсь, его превосходительство сказал тебе правду, — признал Саймон. — Доказательства найдутся как в Валендре, так и в старом дворце киши в Теллурии.
— Тьма глубоко въелась в кровь твоего племени, дитя, но, к твоему счастью, Свет искупает всё, — произнесла Эвфемия. — Мы очистим их души, а возможно, даже и плоть.
— Заковав их в цепи? — с вызовом бросила Эола, забыв о том, что Эвфемия может сразить её прямо на месте. — Отняв земли и свободу?
— Это куда более милосердная участь, чем то, что зверолюди творят друг с другом изо дня в день, — ответила Эвфемия. — Их племена ведут непрестанные войны. Одержав победу, они убивают и обращают побеждённых в рабство, а вождь забирает себе чужую жену или дочь как брачную добычу, чтобы надругаться над ней. Такова их низменная, гнусная природа. Её голос сочился ядом и отвращением. — Наше завоевание этих земель — благодеяние. Эндимион положила конец бессмысленным, бесконечным междоусобицам на всех землях, которые вобрала в себя.
Эола впилась взглядом в Эвфемию. — Значит, когда одно племя перевертышей терзает другое, вы называете это омерзительным, а когда ваша империя творит то же самое с целым народом, вы зовёте это миром?
Резкая отповедь на миг заставила Эвфемию умолкнуть и вызвала смешок у Саймона. Императрица метнула в него сердитый взгляд, прежде чем найти оправдание.
— Это прискорбное, но, к счастью, временное положение дел, — заявила она. — Твой народ отказывается вливаться в наше мирное общество и упорно противится лучшему будущему, так почему они должны пользоваться его защитой? Зверолюди —
— Перевертыши, — в один голос сказали Эола и Саймон.
— …будут пользоваться той же защитой, что и наши граждане, стоит им лишь обратиться к Свету и подчиниться нашим законам, — строго сказала Эвфемия. — Законам, которые ты сама же нарушила, разжигая восстания на наших землях. Что ты скажешь в своё оправдание?
— Ничего.
Ответ Эолы слегка озадачил Эвфемию. — Ты ничего не скажешь в свою защиту?
— Попытка освободить мой народ — правое дело, и я им искренне горжусь, — бесстрашно ответила Эола. — Я никогда не стану стыдиться или просить прощения за то, что пыталась спасти невольников из оков. А если вы этого от меня ждёте, то никакая вы не Святая.
Никто, кроме членов Дома Магнос, не осмелился бы говорить с Эвфемией в подобном тоне, и Саймон понимал: минули годы с тех пор, как кто-то выказывал ей такую дерзость. Он отчасти опасался, что императрица ответит язвительным презрением или вспышкой злобы, но выражение, застывшее на её лице, говорило о чувстве, которое у неё можно было встретить нечасто.
Жалость.
«Неужели она… жалеет Эолу? Эвфемия? Эта мелочная, мстительная императрица?» — подумал Саймон в полном изумлении. Он счёл было, что её сочувствие коренится в снисходительности, но сквозившая во взгляде печаль убеждала в обратном. «Неужели у неё и вправду есть сердце?»
— И этот поступок привёл к тому, что собственные соплеменники обратили тебя в рабство и в цепях привели к нам, — произнесла Эвфемия. — Ты всё ещё гордишься им?
— Да, — без колебаний ответила Эола, нахмурившись ещё сильнее. — Киши угнетали остальных перевертышей, и я не виню их за то, что они держат на нас обиду. Но именно поэтому мой долг — помочь им.
— Ты искренняя душа, Эола, и это делает тебе честь, — произнесла Эвфемия с ноткой невольного уважения, от которой Саймон лишился дара речи. Императрица и впрямь словно сопереживала борьбе Эолы, невзирая на своё неприкрытое презрение к перевертышам, — должно быть, способности Судьи позволяли ей видеть, что Эола говорит от чистого сердца. — Однако твои усилия напрасны: эти души того не заслуживают.
— Свободы заслуживает каждый, Ваша Светлость.
Губы Эвфемии тронула короткая, быстро угасшая улыбка. — Ты уверена в этом? Знаешь ли ты, как я стала Судьёй?
Эола нахмурилась. — Нет, Ваша Светлость.
Не знал этого и Саймон. Точнее, он знал имперскую пропаганду Церкви Света — будто видения пророчицы Фарис привели её к затерянному Крестону Судьи, дабы избавить державу от тирании Гаргаута, — однако считал это либо ложью, либо полуправдой.
— Я жила в деревне близ границы между коренными землями империи и Теллурией, в краю, который мы когда-то звали Агаресом, — сказала Эвфемия. — Второй Владыка предвидел, что Провидец станет его погибелью. Веками среди моего народа рождалось немало Провидцев, и потому он истреблял нас под корень, вынуждая скрываться. В детстве я прятала третий глаз под повязкой всякий раз, когда в наш дом приходил гость. С самых ранних лет мне являлись видения погибели от рук Гаргаута и битв, где я сражала драконов, но я отвергала их.
Эвфемия подалась вперёд, и её третий глаз вперился в глаза Эолы.
— А затем явился твой народ.
Эола вздрогнула — как и Саймон, вспомнивший упоминания об этих событиях из проповедей Церкви.
— Племя львов-оборотней внезапно напало на нашу деревню, хоть мы всегда честно торговали со зверолюдьми, — сказала Эвфемия, впиваясь ногтями в подлокотники кресла. — Они вырезали тех, кого я знала всю жизнь, сожгли наши дома, а поскольку я была дочерью старосты, их вожак объявил меня своей добычей. Он вознамерился надругаться надо мной, хотя мне едва исполнилось десять лет, — ведь таково было его «право». Последнее слово сочилось отвращением. — Мне удалось сбежать и укрыться в пещере неподалёку от деревни, где я случайно споткнулась о светящийся камень. Крестон Судьи сам отыскал путь ко мне, и я осознала своё предназначение.
Эола опустила взгляд, прикусив губу и обдумывая слова императрицы.
— Я свершила суд над львами-оборотнями, как свершила суд и над Гаргаутом за его злодеяния, — строго произнесла Эвфемия. — Ты говоришь, будто каждый заслуживает свободы, Эола, но те, кто злоупотребляет ею, дабы причинять вред другим, заслуживают своих оков. И подобно тому, как тебе не простили преступлений твоих предков, то, что зверолюди терпят сегодня, — лишь искупление грехов, которые их племена творили — и до сих пор продолжают творить — над собственными сородичами и чужаками. Им давали множество, великое множество возможностей изменить свой образ жизни, но они отвергли их все до единой.
— Я не собираюсь искать оправданий тем, кто причинил вам зло, Ваша Светлость, — выпрямившись, заговорила Эола. — Но если вы и впрямь Судья, у меня есть к вам вопрос: объясните, разве справедливо считать весь мой народ, невзирая на их поступки и происхождение, виновным в злодеяниях немногих?
— Когда большинство не вмешивается, чтобы остановить и образумить меньшинство, оно становится виновным в бездействии.
Эола в упор посмотрела на Эвфемию. — В таком случае все злодеяния Третьего Владыки лежат и на вас.
Пожалуй, впервые с того дня, как Саймон узнал её, Эвфемия по-настоящему не находила слов. Человек вроде Бальзама сочинил бы немало лжи и самооправданий, но не она.
Судья не могла спорить с истиной.
— Ваша Светлость, ваш супруг мёртв, и творимое им зло ушло вместе с ним, — взмолилась Эола. — Если вы искренне желаете нести этому миру благо, я призываю вас изменить порядки вашей империи. Рабство, завоевания и убийства не сделают Теллурию лучше.
— Ты приходишь и молишь о переменах, не обладая ни силой, ни влиянием, чтобы воплотить их в жизнь, — ответила Эвфемия, вновь обретя самообладание. — Полагаясь лишь на чужую добрую волю, далеко не уйдёшь.
— Возможно, но я не хочу жить в мире, где добрая воля ничего не стоит. Эола перевела дыхание. — А вы?
— Ты и впрямь дерзка. Эвфемия тонко усмехнулась. — Неужели ты без тени сомнения веришь, что способна изменить нравы зверолюдей?
— Да, — не колеблясь, ответила Эола.
— Тогда ты либо дура, либо святая. А может, и то и другое сразу. Эвфемия подпёрла голову кулаком, обдумывая слова Эолы. — Мы не остановим экспансию на восток. Теллурия станет либо имперской провинцией, либо грудой руин.
Кулаки Эолы сжались, и она повернулась к Саймону. — Мы не можем позволить созданиям вроде Вивр добраться до ресурсов Теллурии, — со вздохом произнёс он. — Поверь мне: всё, что мы там сделаем, померкнет по сравнению с теми ужасами, которые она обрушит на твой род.
— Впрочем, — сказала Эвфемия, — если ты веришь, будто твои слова способны проникнуть туда, куда бессильны дотянуться наши мечи, я позволю тебе сопровождать меня в качестве советника по делам зверолюдей… — Она на мгновение осеклась, прежде чем исправиться: — …племён перевертышей. Тех, кого ты сумеешь убедить отринуть свои дикие варварские обычаи, мы примем в качестве подданных и избавим от рабства.
Эола вспыхнула от гнева. — Вы хотите сделать меня рупором вашей империи?
— Да, ибо не сойти с неверного пути — само по себе преступление. Я не потерплю повторения трагедии, подобной той, что постигла мой дом. Мир придёт в Теллурию так или иначе. Эвфемия соединила кончики пальцев перед собой. — Ты можешь сотрудничать с нами, помогая своему народу и подкрепляя идеалы делом, а можешь бессильно наблюдать со стороны, пока твой сладкий голос остаётся неуслышанным. Выбор за тобой.
Эола помрачнела, внимая этим суровым словам, а затем повернулась к Саймону. — От принцессы Норбелль я слышала, что Ваше Величество призвали двух священных для моего народа эйдолонов — Карбункула и Кулебре.
— Было дело, — подтвердил Саймон.
Лицо Эолы помрачнело ещё сильнее от охватившего её отчаяния. — Значит, вы знаете о моей родине.
— Знаю, и могу попасть туда, когда пожелаю, — признался Саймон, не обращая внимания на взгляды, которые бросала на него Эвфемия. — Мы не тронем твой народ, если ты об этом беспокоишься. Твой сегодняшний ответ никак не повлияет на их судьбу.
Он видел, что Эола не поверила ему — вернее, она осознала, что её страхи оправдались, и теперь Святилище её народа находится во власти куда более могущественных сил. А когда борьба безнадёжна, остаются лишь два исхода.
Сговор или капитуляция.
— Я… буду служить, — с опаской произнесла Эола.
— Вот и славно. В голосе Эвфемии прозвучало лёгкое сочувствие. — Не делай такого лица, Эола. Ты исполняешь свой долг — перед собой и своими сородичами. Ты спасёшь множество жизней.
Эти слова не принесли утешения Эоле, и она молча покинула покои, отвесив едва заметный, вымученный поклон. У Саймона сжалось сердце при виде её в таком состоянии, пусть даже всё делалось ради её же блага. Идеального решения проблемы Теллурии попросту не существовало — по крайней мере, он его пока не нашёл.
— На мгновение я испугался, что ты её казнишь, — признался Саймон.
— Вот какого ты обо мне мнения? Думаешь, мне нравится казнить людей? Эвфемия приподняла бровь под повязкой Судьи. — Для милосердия всегда найдётся место.
— И это говорит женщина, едва не казнившая меня, когда я был ещё мальчишкой.
— Ты был виновен в том, что поднял руку на принца крови. Простолюдина на твоём месте четвертовали бы. Эвфемия пожала плечами. — Эта Эола наивна, опрометчива и дерзка. Меня поражает, что плен ничему её не научил.
— Ты говоришь об этом так, словно всё это недостатки, — отозвался Саймон, — но твой тон выдаёт симпатию.
— Я и сама когда-то была такой, пока этот мир — и твой отец — не выбили эту дурь из моей головы. Эвфемия покачала головой. — Мне жаль её. Впереди её ждут лишь боль и разочарования.
— Не обязательно, — возразил Саймон. — Я видел её дом в своих видениях. Это рай, где нет ни рабов, ни раздоров.
— Таким был и Агарес, пока вооружённый отряд не решил, что рабы куда нужнее друзей, — строго парировала Эвфемия. — Мир, лишённый силы для собственной защиты, — лишь хрупкая иллюзия.
— Согласен, но и Эола в чём-то права: завоевания и рабство к раю не приведут.
Эвфемия с любопытством взглянула на него. — Так вот чего ты желаешь? Превратить эту империю крови и костей в рай?
— Да, — прямо ответил Саймон. — Как я и сказал Луи, когда мы арестовали его, я свершу великие деяния, как только наши враги будут усмирены или сметены с пути. Теперь, когда я увидел, что создать чистое и совершенное общество возможно, мы обязаны построить такое же для себя. Я создам край мира, свободный от рабства и жестокости.
— Твой отец перевернулся бы в гробу, доведись ему услышать тебя, — с искренним одобрением заметила Эвфемия. Саймону было приятно осознавать, что отец как раз-таки всё прекрасно слышит. — Признаться, я впечатлена. Быть может, у нас куда больше общего, чем мне казалось.
— Неужели? — со скепсисом спросил Саймон. — Признаться, мысль о том, чтобы принуждать всех поголовно поклоняться Свету, мне не по душе.
— Ты предпочёл бы позволить тысяче культов уживаться бок о бок? — спросила Эвфемия так, словно речь шла о глупости.
Саймон нахмурился. — А что в этом плохого?
— Когда ты говоришь людям, что они вольны поклоняться Свету, Богине Маны или вообще ни во что не верить, ты вовсе не учишь их тому, что мир сложен и что они должны быть терпимы друг к другу, — рассудила Эвфемия. — Ты порождаешь одну группу, убеждённую, что ради спасения всех необходимо чтить Свет, вторую, верующую в то же касательно Богини Маны, и третью, не уповающую ни на кого, кроме себя. А когда каждая сторона верит в собственную истину, мир становится невозможен.
Саймон ненадолго задумался над её словами. — То есть ты предлагаешь мне выбрать одну-единственную истину, в которую поверят все?
— Различия в ценностях порождают трения, тогда как культурный синтез ведёт к согласию, — подтвердила Эвфемия. — Взгляни на Магволию. Хотя мы покорили её и положили конец вековым распрям между соседями, многие из её знати до того истосковались по мифическому золотому веку под властью собственных королей, что готовы заключить союз даже с нашими врагами. Ошибка твоего отца заключалась в том, что он неустанно гнался за новыми завоеваниями, совершенно не заботясь о закреплении наших побед в умах и сердцах подданных.
Саймон понимал, что в её словах есть резон. Его отец подпитывал завоеваниями свой Класс Владыки, оставляя позади множество нерешённых проблем, которыми позже пользовались недруги вроде Вивр или Эллюзии, дабы ударить по нему. Даже Святилище оставалось бережно взращиваемым садом Ваяна и Джунон, хотя они и дозволяли поклонение множеству эйдолонов. Ни одно общество не способно уцелеть без прочного фундамента.
И всё же он не был уверен, что Свет — верный ключ к разрешению этой проблемы. Законность, которую тот даровал Эндимиону, держалась лишь на доброй воле и умственных ухищрениях Мастемо. Власть Владыки обязана быть самодостаточной.
Саймону было над чем поразмыслить.
Эвфемия сменила тему. — Ты решил, будешь ли поглощать Крестон Воина? Если нет, нам следует подыскать нового носителя, которого тот не покинет ради Луи.
— Я всё ещё взвешиваю возможности, — признался Саймон. — Мои дарования лежат ближе к чародейству, а на данный момент у меня остался всего один свободный слот для перка. Вот и думаю: не разумнее ли поглотить направленные на магию способности или нечто с большей практической пользой?
— Ты поступишь как глупец, если пренебрежёшь воинским потенциалом своего Класса, — произнесла Эвфемия. — Твой отец был сильнейшим бойцом ближнего боя, когда-либо ступавшим по этой земле. Я не видела ни единого создания, способного продержаться против него дольше пяти минут.
— Может, и так, но, как ты наверняка уже успела заметить, я — не мой отец, — сухо ответил Саймон. — К тому же разве не разумнее развивать собственные сильные стороны?
— Ограничивать одной специальностью Класс, способный на всё, — расточительство, — возразила Эвфемия. — На войне лучше быть вторым по силе во многих областях, чем лучшим лишь в одной. Если у тебя лишь один источник силы, ты становишься предсказуемым, а всё предсказуемое можно парировать.
— Похоже, ты говоришь по собственному опыту.
— Именно. Гаргаут слишком полагался на свою драконью мощь и коллекцию артефактов. Один-единственный Закон, запретивший использование определённых предметов, сковал его в нашей решающей битве. Эвфемия усмехнулась. — Мардок тоже усвоил этот урок горькой ценой. Никто не мог сравниться с ним в жестокости и коварстве, но все его сладкоречивые обманы оказались бесполезны против такого зверя, как Гаргаут, а магия так и не смогла пробить драконью чешую так, как это сделал меч моего мужа. Универсальность — сама по себе сила.
Саймон кивнул и решил расспросить об этом Лориану. Его сестра глубоко исследовала Классы, а её собственный вассальный Класс Чародейного Клинка сочетал магию с приёмами владения оружием. Она наверняка сможет дать дельный совет.
— В одном ты не права: я могу стать лучшим во всём. В распоряжении Саймона оставалось множество жизней, чтобы овладеть ратным делом, магией и ремёслами. — Такова привилегия моего Класса.
— Громкое бахвальство, но чтобы воплотить его в жизнь, тебе придётся прожить столь же долгий век, как эльфу, — сурово ответила Эвфемия. Знала бы она, какая скрытая ирония кроется в её словах… — Пережить этот год и друг друга — уже само по себе станет великой победой.
— И то правда, — усмехнулся Саймон. — Не поднять ли нам тост за нашу первую ночь в общих покоях?
Эвфемия едва заметно улыбнулась. — Разве что если кто-то из нас доживёт до утра.