Саймон понял в то самое мгновение, что этому правлению пришёл конец.
Его предок подписал себе смертный приговор телами своих последователей, чьи души угасли в одно мгновение. Часть Саймона хотела бы сказать, что дальше становилось легче, что боль утихала с каждым витком времени, — но нет, не утихала. Вид бездыханных тел Эолы и Кассандры на земле наполнил его мукой и ненавистью, пожалуй, не меньшей, чем полное безразличие Элиоса Магноса к чужим жизням.
— Ты явно знаешь, кто я, так что, полагаю, ты рассчитывал, что я как-нибудь разберусь с твоим бардаком, — сказал его предок, и сквозь его гулкий, дребезжащий, словно из пещеры, голос пробилось раздражение. — Что вообще заставило тебя решить, будто прерывать мою медитацию — хорошая идея?
Саймон попытался вздохнуть, но вдохнул лишь пыль и холод. Да, часть его знала, что такой шаг, скорее всего, обернётся против него самого, но он надеялся, что лич либо останется в своём Подземелье, либо сосредоточится на резне «Паутины», а не станет разыскивать собственного потомка. Саймон догадывался, что тот допросил Хрома Круака, узнал, что Саймон стал Владыкой, и выдал преступной организации местоположение Скорпиона, — после чего сложил два и два. Другие Владыки, возможно, попытались бы использовать его так же.
Это был урок, который он не забудет. Некоторых зверей не стоит будить.
— Честно говоря, я задумал это как розыгрыш, — признался Саймон.
— Тогда надеюсь, ты насладился им сполна, ведь мне придётся преподать тебе хороший урок о том, что не стоит докучать старшим, чтобы ты никогда больше этого не делал. Раз уж ты по-прежнему водишься со слабаками, я начну с того, что убью у тебя на глазах всех, с кем ты когда-либо имел дело… — Древний лич с холодной апатией взглянул на Бельземину. — Начиная с этого жалкого лжеспасителя.
Саймон не знал, что страшнее: то, что Элиос Магнос верил, будто сумеет исполнить свою угрозу без тени сомнения, или мысль о том, что он заставит своего потомка пережить всё это до конца. Неужели у него был способ обездвижить Саймона вопреки всем его иммунитетам, удержать на месте, пока тот будет смотреть, как Бельземина, Лориана, Анна и многие другие гибнут одна за другой? Даже смерть к концу всего этого стала бы милостью.
«Ещё есть время, — прошептал Астерион в голове Саймона. — Сорвать пелену с наших глаз.»
Да, время было. Минута, чтобы пойти на величайший риск и заполучить высшую награду; деяние столь грандиозное, что отважился бы на него лишь величайший и самый дерзкий из Владык. Указательный палец Саймона потянулся к кристаллу Минотавра.
— Что ты пытаешься сделать с этим куском стекла, застрявшим у тебя в голове? — спросил Элиос с оттенком любопытства и презрения. — Слиться с ним?
— Открываю свой третий глаз, — ответил Саймон без обиняков.
— Если так, то ты глупец, недостойный своего трона. Даже если это возможно, этот глаз света лишь ослепит тебя ложью. — От последнего слова сочилась ядовитая ненависть. — Зачем использовать кристалл миазмов для…
— Как маяк, — ответил Саймон, бросая кости, — Пожирание Крестона.
Время замедлилось до едва ползущего шага, а затем и вовсе остановилось, стоило ему произнести эти слова: пыль застыла в воздухе, всякое движение прекратилось. Всё сущее затаило дыхание, словно силясь осознать только что произошедшее. Мир перестал расплываться по краям в это невозможное мгновение прямо перед роковым обрушением.
И тогда змей укусил собственный хвост — Владыка поглотил осколок собственного Крестона.
Волна прокатилась сквозь пространство и время, рябью пройдя по самой ткани реальности. Из кристалла Астериона хлынул настоящий океан миазмов — катастрофическим потопом. Он смыл всё на своём пути — от Бельземины до Залов Минотавра и Каменной Музы в равной мере. Всё поглотила тьма, останки пожрали голодные тени… все, кроме Элиоса Магноса, поднявшего фиолетовый барьер, чтобы укрыться от хаоса.
— Владыка, пытающийся поглотить собственный Крестон… змей, пожирающий свой хвост, — задумчиво произнёс Элиос Магнос, и его гнев сменился любопытством. — Даже юный Бальзам не осмелился на такое…
И Саймон быстро понял почему. Он больше не мог двигаться — тело застыло в петле. Его магия текла от пальца к руке, к груди, к голове, а затем обратно в кристалл — в бесконечном цикле. Мерзкое колдовство бежало по его венам и нервам, изменяя их, ускоряя их, преображая! Миазмы из кристалла Астериона текли всё сильнее — больше, чем море, проклявшее Тёмный лес, больше, чем способно извергнуть любое человеческое зло.
«За пределы, — услышал он крик Астериона в своей голове, не заботившегося о том, какую нагрузку испытывал его кристалл. — Истина ждёт за нулём и бесконечностью!»
Буря миазмов лишь усиливалась, раскалывая мир пополам. Элиос Магнос раздвоился перед ним: одна половина — ухмыляющийся лич, другая — книга из змеиной чешуи, переплетённая человеческими глазами, чьи страницы листались в бесконечность.
— Ты желаешь открыть глаз тьмы, а не света, — сказал Элиос, и из-под его капюшона вырвался мрачный смешок. — Как дерзко… как ново. — Вокруг лича закружились руны и призрачные слова, придавая потоку миазмов порядок и структуру. — Ты уже их видишь? Отголоски и остатки?
Да, Саймон видел.
Он видел, как вонзает меч света в сердце отца на поле битвы, как втаптывает знамя Эндимиона в грязь паладинским сапогом. Он видел, как обнимает женщину, которую когда-то, в детстве, называл матерью и которая дожила до того дня, когда он стал мужчиной. Он видел себя глазами женщины, что была ему одновременно чужой и сестрой, и смотрел на собственное отражение сквозь время. Воспоминания, которых никогда не было, смешивались и расплывались со вспышками того, как его моргенштерн проламывает череп Фреи, как его рука гладит щёку Анны и губы Ремедии, — с драконьим огнём и слепящим светом!
Слишком… слишком много… это было слишком много разом…
— Сосредоточься, — резко сказал Элиос, и его голос прозвучал как шелест страниц, перелистываемых в бесконечность. О прежней вражде он почти забыл — её сменил одержимый азарт учёного, спешащего проверить новую теорию. — Нет слишком высокой цены за истину и знание! Пусть любопытство ведёт тебя в самые тёмные места! Таков наш путь!
«Продолжай, дитя, — подбодрил его Астерион, — мы идём в Бездну, в глубочайшие из пропастей!»
И они продолжали видеть — взирать за пределы его собственного существования и этого правления, за завесу времени. Непроглядная ночь, чернота которой была достаточной, чтобы пожрать звёзды, поглотила эту вселенную целиком, и они рухнули в пасть вечности.
Но даже там были крики.
Они падали в вихрь кричащих душ и духов, людей, мерцающих между жизнью и смертью, блаженной жизнью и вечным проклятием. Они падали вместе с ним в чудовищную спираль расколотой реальности. Саймон видел вспышки и намёки на старые миры: десятки Фрайтволов, парящих в пустоте рядом с обломками континентальной коры и парящими морями, что дрейфовали вниз, в вихрь сломанной физики; всё — к тёмной точке в самом низу бытия.
Неужели это… Ад?
«Нет, — ответил Астерион, и в его голосе прозвучал оттенок страха. — Это что-то другое… что-то более жестокое…»
— Теперь ты это видишь? — спросил Элиос Магнос, и его смех вознёсся даже тогда, когда тьма времени поглотила и его. — Триумф нашей воли?!
Бездна приняла их за спиралью, в свою бездонную пропасть, в глубины Фрайтвола, где Багряный Трон принял его в свои мерзкие объятия, чтобы даровать ему новый титул.
Это восемнадцатое из ваших Ста Правлений.
Вы заслужили титул Саймона Коварного.
Коварный: Вы перехитрили и переиграли всех, кто считал, будто может вами управлять. Когда вы накладываете на других эффекты, воздействующие на разум, они не получают системных уведомлений.
Но они не остановились.
Саймон продолжал вглядываться в темноту — за трон, за завесу времени. В его разум вливались новые воспоминания: великие деяния зла, увековеченные в Бездне, древние монументы жестокости, высеченные в самом сердце тьмы…
В темноте прозвучал голос его отца — могучий и властный, а рука его была воздета к небу, дабы увидел миллион глаз.
«Преклоните колени или лишитесь голов, ибо порядок наконец пришёл на вашу землю! Оставьте свои иллюзии о свободе и отдайте свою волю Дому Магнос… ибо я — Владыка, и страх — мой закон!»
Рёв дракона заглушил голос его отца, и огромная крылатая тень накрыла пылающие руины Мартрона тьмой.
«Незачем делить сокровища этого мира между глупцами! — прогремел зверь, и пасть его была вулканом. — Одного моего существования довольно! Я пожру всю жизнь в этом мире, пока всё не станет моим — моим одним! Ныне и навеки существует лишь Гаргаут!»
А потом пришла та арена, залитая кровью невинных, где рыжеволосое эльфийское дитя плакало и съёживалось перед злобным змеем, сочащимся тенями и злобой.
«Зачем… — в отчаянии прошептала Бельземина. — Зачем ты творишь такое ужасное дело?»
И змей улыбнулся. «Потому что мысль о том, что кто-то, где-то мог бы жить счастливо и без страха… »для меня невыносима.
«Это… Это проклятие… » Голос Астериона стал жутко тихим и полным ужаса. «Это проклятие… »
И тогда Саймон увидел их — восседающих во тьме.
Вновь его душа оказалась в той пустоте, паря перед Багряным Троном… только теперь их было три , и на каждом сидел свой обитатель.
По правую руку от Саймона стоял призрак его отца, Бальзама Магноса — столь же ужасный и порочный, каким он был при жизни, развалившийся в доспехах Владыки, которые унаследовал его ребёнок. Его облачение было настолько похоже на облачение сына, что их можно было бы перепутать, если бы не огромный меч, который он так любил, и бледно-серые глаза, взиравшие на сына сквозь прорези шлема со смесью родительской гордости и презрения. Саймон знал, что это был он — настоящий Третий Владыка, а не какая-то иллюзия. Ни один мираж не мог бы быть настолько живым, чтобы в точности передать этот взгляд.
По левую руку от него возвышался огромный чёрный дракон, на первый взгляд — точная копия Вивр… только куда более громадный, столь невероятно огромный, что его дочь рядом с ним казалась ребёнком. Доспехи Владыки приспособились к его драконьей морфологии, обратив его чешую в чёрную сталь, суставы — в рубины, пылающие адским пламенем, лицо — в рогатый шлем, а когти — в мечи. Его золотые глаза излучали кипящее презрение ко всему живому, кроме себя самого, с которым не сравнилось бы даже презрение всех его детей вместе взятых.
А в самом центре…
— Добро пожаловать, Саймон, — сказал мелодичный голос, одновременно и мужской, и женский, с примесью змеиного шипения. — Удивлён, что ты способен нас видеть.
В самом центре сидела живая тень. Облачение этой фигуры было самым андрогинным из всех — скорее чёрные одеяния, пропитанные кровью до багрянца, чем доспех, не считая латных рукавиц и шлема, больше похожего на металлическую маску без рта, увенчанную короной из змеиных клыков. Багряный змей с любовью обвивался вокруг фигуры, но, присмотревшись ближе, Саймон понял, что тот словно вытекал из-под её одежд, а не был отдельной сущностью.
Наконец до Саймона дошло, почему Луи не получил ни одного уровня за убийство отца и почему Бальзам Магнос даже не рассматривал возможность стать личем или иной формой нежити. Саймон уже подозревал правду, когда ощутил присутствие отца в Багряном Троне, но теперь истина лежала прямо перед ним.
Душа Владыки никогда не покидает свой трон — даже после смерти.
Голова дракона резко повернулась куда-то за спину Саймона. — Что это? — спросил Гаргаут, и его голос был подобен потрескивающему огню. — Незваный гость?
Душа Саймона подняла взгляд и увидела над собой огромную тень из миазмов — громадную массу миазмов, принявшую облик крылатого минотавра невероятных размеров. Кристалл между его рогами начал распадаться, но багряные глаза по-прежнему злобно сверлили мёртвых Владык.
Астерион.
Бальзам презрительно хмыкнул. — Ты привёл его сюда, глупый сынок?
— Это неожиданно. — Змееносец — чью личность Саймон уже успел угадать — погладил голову своего змея. — Приветствую, брат. Отдаю должное твоей стойкости, что позволила тебе добраться до нас, и твоей жертве, давшей силу нашему преемнику.
— Ты… — Голос Астериона сочился чистым, неразбавленным, абсолютным отвращением, а глаза сверлили Владыку-змея всей его бессмертной ненавистью. — Грех, который совершили вы с тем личем, не передать словами, Мардок. Лишь вас двоих и стоит называть демонами.
— У меня нет ни времени, ни желания тратить на тебя слова, Астерион, — презрительно ответил Мардок. — Здешняя тьма поглощает даже такие тени, как ты. Скоро ты больше не будешь нам досаждать.
— Моё существование простирается сквозь бесконечность! — огрызнулся Минотавр, указывая когтем на Мардока. — Один из них узрит истину, когда великий Абраксас приподнимет пелену с наших глаз! Он увидит стены вашей темницы и разрушит их!
— И он потерпит неудачу. Этой вселенной нужен лишь один символ зла. — Владыка Мардок с аристократическим презрением махнул рукой. — Прочь с наших глаз.
— Саймон, ты должен найти меня! — крикнул ему Астерион, и его голос переполняло отчаяние. — Найди мои оста…
Пустота поглотила его целиком в одно мгновение, оставив лишь тьму и тишину.
— Не обращай на него внимания, — сказал Мардок. — У него и остальных был свой шанс. Править достоин лишь Владыка, и твой черёд настал.
Саймон попытался открыть рот, чтобы спросить почему, как, когда…, но все вопросы его души заглушила бесконечная Тьма. Его голос не отозвался эхом в Бездне — к недоумению его принимающих хозяев.
— Он сломан? — спросил Гаргаут, словно Саймон был вещью. — Он нем.
— Ещё слишком рано, — холодно ответил Бальзам. — Он даже не сумел убить своих братьев и сестёр, как я ему велел… и нет, Талас не в счёт. Он был уроком воздержанности.
— И я не думаю, что он сможет снова нас увидеть в течение очень долгого времени. Пробудиться как Тёмный Провидец — одно, овладеть этим даром — совсем другое. — Мардок пошевелился на своём троне. — Слушай внимательно, Владыка Саймон.
Саймон смотрел вверх на древнее зло — Первого Владыку и создателя Багряного Трона.
— Такой Тёмный Провидец, как ты, теперь должен уметь порабощать и осквернять Эйдолонов и взаимодействовать с правлениями так, как никто из нас не мог до тебя, — спокойно объяснил Мардок, а его змей уставился на Гаргаута. — Найди сокровищницу и Бездонную Хронику нашего преемника. Владыка Гаргаут глубоко изучал эти материи. Ты должен найти на своём пути к власти мудрые советы.
Гаргаут ослеп от ярости, его клыки — каждый выше и толще любого человека — обнажились во всей красе. — Не смей, паразит, — взревел он, и глаза его сверкали жгучей алчностью. — Это моё, моё, моё! Не твоё, не отродья моего, моё!
— Как видишь, смерть не улучшила нрава Владыки Гаргаута, — задумчиво произнёс Мардок, сцепив пальцы. — Новое правление вот-вот начнётся. Какой титул нам даровать нашему преемнику?
— Расточительного, — тут же сказал Гаргаут. — Целое правление впустую.
— Пожирателя, — ответил Бальзам, и глаза его были полны презрения. — Мой ублюдок вдвое слишком дерзок, чтобы не попытаться пожрать ещё один кристалл, а следующая попытка может удаться там, где бык провалился. Потерять на этот ритуал два правления — уже достаточно тяжёлый удар.
— Мой голос тоже за Пожирателя. — Мардок кивнул сам себе. — Двое против одного.
Их «согласие» проявилось в виде уведомления прямо перед глазами Саймона.
Это девятнадцатое из ваших Ста Правлений.
Вы заслужили титул Саймона Пожирателя.
Пожиратель: Ваша внутренняя тьма пожирает даже звёзды. Поглощение Кристалла Зодиака больше не будет дестабилизировать ваш Класс, но если сделать это, пока их созвездие сияет в небе, вы получите осколок их силы.
Голосование.
Было что-то мрачно-ироничное в том, что прошлые Владыки — живые воплощения абсолютного деспотизма — решали вопрос о титулах своего преемника посредством голосования большинством.
И всё же выгода казалась извращённой шуткой: ещё одно поощрение рискнуть жизнью в борьбе с Зодиакальными Демонами в полной их силе ради очередной крохи могущества. Саймон гадал, кто из этих троих бессмертных ублюдков выступил покровителем каждого из его прежних титулов.
Они видят всё, — понял Саймон. Вот почему, когда Меч Маны поразил его, он увидел части своих предшественников. Они всегда со мной, на каждом проклятом шагу, зрители моей жизни.
— Пришло время прощаться, Владыка Саймон. Предвижу, что мы встретимся вновь много правлений спустя, когда твои дары отточатся. — Мардок погладил свою металлическую маску. — Кстати, о том, что я сделал с Бельземиной… передай ей, пожалуйста… — Его змей оскалился мерзкой, злобной ухмылкой. — Что я отдал бы всё, чтобы сделать это снова.
— До сих пор не могу поверить, что ты не был достаточно мужчиной, чтобы прикончить ту эльфийку, — сказал Бальзам Магнос сыну, прежде чем преподать последний отцовский совет. — Имей хотя бы порядочность изнасиловать её разок. Это даст больше опыта, и она тебя за это поблагодарит. Я знаю, я проверял.
Прощание Гаргаута было самым кратким. — Надеюсь, моё отродье снова сожрёт тебя живьём.
Ход времени вырвал душу Саймона из Бездны и вернул его в прошлое. Он снова очнулся в своей постели, во Фрайтволе. Прилив опыта от становления Тёмным Провицем и последовавшее за ним удовольствие даже близко не возместили раскалывающую череп боль, от которой он страдал.
Перк Владыки 60-го уровня: Миазмический Архимаг VI (пассивный): Вы можете изучать и применять заклинания вплоть до VI круга, но только те, что питаются миазмами.
Саймон заставил себя подняться, всё ещё держась за голову и борясь с тошнотой. Третьего глаза посреди лица у него не было — по крайней мере, такого, что был бы виден невооружённым глазом… но когда он надел доспехи Владыки, то сразу заметил небольшое изменение в шлеме: крошечный чёрный кристалл в середине венца, прямо посреди лба. Ониксовый камень-глаз, выросший из его сырых миазмов.
Какие ещё истины он откроет со временем? Саймон не заметил особо более острого зрения в отношении маны в воздухе, но, как сказал Элиос Магнос, Тёмный Провидец — нечто неслыханное. У Саймона не было предшественника, который мог бы показать ему путь, не было способа до конца понять его новые дары, кроме исследований и экспериментов.
И помимо этого ему предстояло осмыслить столько всего… истинную природу «Паутины», тот факт, что его проклятый отец и прочие Владыки всё ещё здесь — пусть и призраками, прикованными к своим тронам, — и, больше того… ту истину о правлениях, что ужаснула архидемона настолько, что он проклял собственных собратьев.
«Это… Это проклятие… » сказал тогда Астерион, прежде чем призвать Саймона снова его найти. «Один из них узрит истину, когда великий Абраксас приподнимет пелену с наших глаз! Он увидит стены вашей темницы и разрушит их!»
Не намекал ли он на то, что его новейшее воплощение либо вспомнит прошлые правления, либо поймёт их природу, когда обретёт полную силу во время Зодиакального парада? Стоило ли тогда, вопреки всем рискам, вступить в противостояние с Минотавром?
И если правления — это проклятие, то кто же его жертва?
Саймон — или все остальные?
Конец первого акта