Вивр была мертва.
Для Саймона эта весть стала потрясением. Да, в одном из прошлых правлений он уже видел, как Эвфемия одолела королеву драконов, но та ещё никогда не терпела поражения так скоро и так сокрушительно. Помня о её привычке выживать вопреки любым мыслимым шансам, Саймон даже думал, что это какая-то уловка, — пока жена не телепортировалась обратно в Фрайтвол и не бросила драконью голову Вивр прямо посреди двора, с гордостью оставив себе Крестон Зверя как трофей.
Вид исполинской золотой головы вызвал у Саймона смешанные чувства. С одной стороны, без Вивр миру будет только лучше, особенно Теллурии. Каждому, кто встречался на её пути, она несла лишь смерть, разруху и страдания. А подтверждение того, что при должном стечении обстоятельств её и впрямь можно сразить меньше чем за месяц с начала правления, открывало перед Саймоном куда больше возможностей.
С другой же стороны, её смерть почему-то совсем не радовала Саймона. Быть может, дело было в том, что не так давно он сражался с ней плечом к плечу, но он не радовался её гибели, несмотря на всю ту боль, что она причинила ему и другим.
Неужели он… печалился?
Нет, какая нелепость! Он ведь даже не сдружился с Вивр так, как с Касвалом. Она была безумным военачальником, и её гибель сделала мир только лучше, раз уж она наотрез отказалась обратить свои немалые дарования во благо. Вот о чём он скорбел на самом деле: о том, что из-за неуместной гордыни её таланты пропали втуне.
Как бы то ни было, Саймон наконец взял Крестон Зверя и проверил его способности. Едва он активировал камень, как доспех Владыки сменился привычной туникой, но то была лишь иллюзия. Невидимая кожа из маны покрыла его, ожидая превращения в новую форму, подходящую носителю.
Саймон сразу же заметил, что Зверь подходит ему ничуть не меньше, чем Авантюрист. Класс Владыки внутри него противился необходимости делить носителя и глухо кипел под спудом, ожидая возможности вновь вырваться наружу, однако Зверь не стал отвергать Саймона с порога. Он взывал к его таланту к обману, к его переменчивой натуре и к его сродству с чудовищами.
Зверь: Оборотень переменчивого облика, лесное создание, встречающее заблудших испытаниями и мудростью, обманщик, что ведёт за собой и сбивает с пути.
Сила S, Ловкость B, Живучесть S, Восприятие S, Магия C, Интеллект C, Харизма B, Удача B.
Кармический облик (активный): Преображает носителя в его истинный облик, отражая его сердце и внутреннюю природу.
Смена формы (активный): Вы можете превратиться в любое природное создание, к которому прикасались, перенимая его тип, способности, сильные стороны и слабости. Вы не способны копировать уровни Класса, сверхъестественные способности, снаряжение или потусторонних сущностей.
Обманщик (пассивный): При использовании эффекта полиморфии или смены формы прорицания и подобные им воздействия распознают вас как избранное вами создание, если только сотворивший чары не превосходит вас по уровням Зверя. Вы также способны изучать и понимать любой язык, даже язык зверей.
Эволюционное давление (пассивный): Вы способны адаптироваться к любым условиям естественной среды. Рельеф и погодные условия не накладывают на вас штрафов, а тело приспосабливается к выживанию в любом окружении, в котором вы находитесь, за исключением иных планов.
Перк Зверя 1-го уровня: Природный боец I (пассивный): Владение любым естественным и безоружным оружием на среднем уровне (урон x1.5).
В целом Класс оказался весьма внушительным, без явных слабостей и с упором на смену облика. И хотя Обманщик и Эволюционное давление либо дублировали уже имевшиеся способности, либо были слишком ситуативны, Смена формы была невероятно сильна, да и то, чего позволял достичь Кармический облик, Саймон уже видел на примере Вивр. Какая жалость, что у него не осталось свободных ячеек Пожирания Крестона, чтобы поглотить хотя бы один из них.
«Интересно, во что превратил бы меня Кармический облик —» Саймон замер: по спине пробежал ледяной озноб. На него пала пелена мрака и погибели, обращая кровь в чистый лёд. «Что… Что это такое?»
Он не мог толком облечь это чувство в слова. Инстинкт из самых глубин души содрогался от ужаса при одной лишь мысли об использовании Кармического облика. Саймон прислушался к себе и понял: это ощущение исходило от самого Класса Владыки.
Дух Класса предостерегал его от использования Кармического облика.
Но… почему? Неужели это как-то навредит Классу Владыки?
«Здесь тебе не надеть человеческое платье». Сердце Саймона забилось чаще, стоило ему вспомнить эти слова из небытия. «Если мой Класс считает моё человеческое естество лишь маской, то… что же тогда таится под ней?»
Саймон рассудил, что не готов так рисковать, коль скоро собственный Класс предостерегает от этого. Он убрал Крестон Зверя в Инвентарь и снова надел доспех Владыки. Всё равно испытывать перк не имело смысла, раз уж он пока не мог его поглотить.
Так или иначе, Вивр была мертва, её войско разбито, а сторонники — истреблены. Отныне Теллурия принадлежала Эндимиону, и пускай они пока не отыскали, где Вивр спрятала Ларец Миров, теперь его можно было искать без всякой спешки. Северо-восток наконец-то был в безопасности.
Впрочем, в Высоком Совете никто не был настроен праздновать эту победу.
— У них моя дочь, — прохрипел за столом Моблан, и кулаки его дрожали от ярости и тревоги. Узнав о похищении Анны, канцлер вместе с императрицей и Маршалом Беатрисой спешно вернулся в замок, временно оставив Дассейна во главе теллурийского фронта. — У них моя дочь.
— Ненадолго, — успокоил его Саймон. — Я отслеживаю каждый их шаг. Наши шпионы и зарубежные агенты уже взялись за дело —
— Этого мало! — в редком порыве ярости Моблан ударил по столу. — Я не позволю демонопоклонникам удерживать мою дочь!
— Следите за языком, канцлер, — предостерёг его Мастемо. — Я понимаю ваше горе и тревогу, но это не даёт вам права проявлять неуважение к Его Величеству. Мы делаем всё, что в наших силах, чтобы вернуть её.
— Далеко не всё! У нас есть сила, которую мы всё ещё можем мобилизовать! — Моблан сжал кулаки. — Кокань!
Саймон сразу сложил два и два: — Ремедия и Норбелль способны применять сложнейшие заклинания телепортации, а у меня есть прямая связь с местом, где сейчас находится Анна.
— И они способны перенести сразу множество людей, — привёл довод Моблан. — Условия союза обязывают Ремедию прийти нам на выручку. Пора бы ей доказать, что это не пустые обещания. Позвольте мне организовать операцию, Ваше Величество. Я сам поведу наши войска и верну дочь.
В ярости Моблан представлял собой поистине грозную силу. Саймону стало любопытно, произнёс ли тот похожую речь в прошлом правлении, когда узнал о том, что стряслось с Анной в Теллурии.
Однако Шабрам указала на очевидный изъян этого плана: — Телепортация ударного отряда в Лор будет сочтена актом войны, особенно если Ваше Величество отправится лично.
— Они уже начали войну, когда эльфы перенеслись в Фрайтвол, — напомнила Одетт.
— Среди нападавших не было ни Паладинов, ни кого-то подобного, так что Эллюзия, скорее всего, действовала без согласия Лора, — заметил Саймон. — Но это даёт нам предлог. Верни — лорский граф.
— Воистину, — произнёс Мастемо. — Лор не сможет упрекнуть нас за то, что мы вызволяем невинную заложницу, похищенную затаившимся среди них архидемоном при содействии союзников-эльфов. Быть может, это даже позволит нам вбить клин в ряды Белого Единорога.
Саймон согласно кивнул и лишь затем заметил, что один из членов совета до сих пор хранит странное молчание. Эвфемия сидела погрузившись в свои мысли, с мрачным выражением на лице.
— Ты согласна с этим планом? — спросил Саймон.
Эвфемия осторожно кивнула: — У меня есть способ связаться с Норбелль на случай крайней нужды. Я передам весть.
Это застало Саймона врасплох. За этим столом Эвфемия обычно была голосом дипломатии и никогда не действовала очертя голову. Неужели она настолько переживала за Анну и Моблана, что поддержала этот план, или же
всё произошедшее напугало её до самой глубины души?
— А как быть с этой шавкой, Луи? — поинтересовалась леди Беатриса. — Не избавиться ли нам от него, пока он снова не сбежал?
— Нет, — решил Саймон. — Сколь бы мало я ему ни доверял, он добыл ценные сведения о Верни, а что касается Эллюзии, здесь наши интересы сходятся. Пока я дарую ему передышку.
Моблан быстро уловил суть: — Значит, война с Эллюзией?
И спросил он это с таким рвением! Одно лишь похищение дочери вмиг изменило его политическую позицию.
— Да, — подтвердил Саймон. Он надеялся на иной исход, но предпочитал наступать, а не обороняться. У Оракула был шанс на мир, и она его упустила. — Мы воздадим эльфам за их вероломство, как только завершим присоединение Теллурии и вернём Анну.
Слабость лишь провоцирует нападение, и спустить удар по собственному замку он никак не мог. К тому же теперь у него имелся безупречный повод нанести ответный удар по Эллюзии. Едва ли другие государства посмеют принять сторону эльфов после того, как те ответили предательством на его мирные предложения.
И всё же молчание Эвфемии начинало беспокоить Саймона. Она даже не стала спорить о том, как поступить с Луи.
Дальнейшее обсуждение перешло к следующим шагам: от возвращения Двухвостой Рыбы из Теллурии при содействии Эолы до наилучшего применения Крестонов Зверя и Плута. Увы, подходящих кандидатов на них не находилось, поскольку чертежи были давным-давно утеряны, а в имперской армии мало кто пользовался их вассальными классами. Саймон прикинул, что Касвал мог бы занять место сестры, если удастся как следует взяться за его перевоспитание. Судя по донесениям, он всё ещё находился под стражей у Дассейна, и Саймон надеялся вскоре его навестить. А до тех пор оставалось лишь переслать Крестоны Лориане, чтобы та хотя бы попыталась извлечь их схемы.
После этого Высокий Совет разошёлся, но Эвфемия наконец снова заговорила: — Ваше превосходительство, не могли бы вы остаться с нами ещё на минуту?
Саймон нахмурился, когда они остались втроём: — Что у тебя на уме, Эвфемия?
— Я… — Эвфемия откашлялась. — После битвы с Вивр мне было видение.
Мастемо с интересом вскинул голову: — Видение Провидца?
— Да, — подтвердила Эвфемия; голос её звучал тише, почти подавленно. — Столь ясного и зримого видения у меня не было со времён свадьбы с Бальзамом.
На памяти Саймона такое происходило впервые. Если Эвфемия и получала подобное видение в каком-то из прошлых правлений, она ни словом не обмолвилась о нём перед Высоким Советом. Иначе он непременно узнал бы обо всём через Шабрам.
Саймон не до конца понимал видения Провидцев, поскольку сам не был связан со Светом. Ему было известно, что Эвфемия через осознанный транс узнала о своём предназначении унаследовать Класс Судьи и возглавить войну против Гаргаута, да и будущее нередко являлось ей во снах, однако знакомство с паранойей Оракула научило его относиться к подобным вещам с немалой долей сомнения.
— И что же ты увидела? — спросил Саймон.
— Я… — Эвфемия сглотнула и выпрямилась. — Я видела, как перерождённая Пророчица Фарис сходит на Агарес во вспышке сияющего света и призывает меня поднять Крестон Судьи на службу Свету.
Мастемо хранил жутковатое молчание, тогда как Саймон лишь недоверчиво нахмурился: — Мардок убил Фарис, — напомнил он очевидное. — Ты уверена, что это не было какой-то метафорой?
— Нет, — твёрдо возразила Эвфемия. — Всё было отчётливо и зримо, как никогда прежде.
— Мардок и впрямь сразил Пророчицу в своей святотатственной ярости, однако мудрая Фарис, как известно, обещала, что однажды вернётся и по воле Света вновь поведёт за собой верных, — заговорил Мастемо, и голос его зазвенел от волнения. Он принял слова Эвфемии за чистую монету. — Вне всяких сомнений, это весть с высших небес о том, что скоро настанет золотой век.
«Сомневаюсь». Саймон по собственному опыту знал, что никакой пророк не явится спасти мир от Зодиакального парада, хотя ему показалось странным, что Эвфемия получила это видение именно в том правлении, когда Анна оказалась похищена. «Фарис получила откровение от Мегалита Света, который, по всей видимости, каким-то образом запечатывает Деву… Не сработал ли тут некий защитный механизм?»
— Это видение казалось… безотлагательным, — призналась Эвфемия. — Я почувствовала, что обязана отправиться в Агарес как можно скорее. Будто меня зовут туда.
— Тогда нельзя терять ни минуты, — заторопился Мастемо. — Мы должны немедленно отправиться в путь, чтобы своими глазами увидеть это чудо.
Саймон отнюдь не разделял восторга Верховного Исповедника, но хотя спасение Анны оставалось первоочередной задачей, он признавал, что ему любопытно. Насколько он мог судить, это было неслыханное отклонение от прежних правлений. Сама Эвфемия казалась нерешительной в этом вопросе, если не сказать потрясённой. Возвращение в утраченный дом наверняка пробуждало в её душе противоречивые чувства.
Как ни крути, всё это было весьма странно. Хелель была запечатана Мегалитом Света и вот-вот должна была обрести идеального носителя, не говоря уже о том, что Молитвы Саймона странным образом взаимодействовали с перком Миазмический Архимаг. Не западня ли это? В Церкви Света упорно твердили, будто видения Провидцев невозможно подделать или исказить, однако подозрительных странностей вокруг происходило слишком много…
И всё же проверить стоило. Быть может, это укажет, что на самом деле творится с Мегалитом Света и божественной силой, за которой охотился Верни. А если этот ублюдок вновь осмелился устроить для него ловушку, то жестоко за это поплатится.
— Полагаю, от проверки вреда не будет, — решил Саймон.
Путь на дирижабле от Мартрона до Агареса занимал около полудня.
Поскольку здесь когда-то родился Святой, руины селения превратились для Церкви Света в священное место, открытое для паломников. Тамплиеры долгие годы охраняли это святилище, оставляя его нетронутым.
Мастемо столь безоглядно уверовал в видение Эвфемии, что предложил отправиться в путь на своём личном дирижабле, прихватив с собой Беатрису и собственную гвардию. С ними же полетел и Луи — главным образом потому, что Эвфемия не верила, что он не попытается сбежать в ту же секунду, едва она скроется из виду.
Сам Саймон поддерживал связь с Шабрам через её клеймо, чтобы оставаться в курсе планов Моблана и хода одного расследования.
«У всех расположенных в замке проходов Чердака дверные ручки оказались более новой работы, чем сами двери, — стало быть, их заменили позже, — сообщила Шабрам. — Ремесленник вполне мог сделать это во время обычного обновления убранства».
«Вот, значит, как всё было… Вальравн не менял сами двери, он просто подсунул нам меченые ручки». Хитрый ублюдок. «Выходит, чтобы способность работала, ему вовсе не требуется клеймить дверь целиком».
«Сейчас я выясняю, кто именно занимался их установкой. Мы также проверяем каждый проход, указанный сэром Гектором, а исследования леди Лорианы показывают, что мы способны создать «ключи», позволяющие их отпереть, однако обрушение Чердака затормозило эту работу».
«Продолжайте поиски. Всегда остаётся вероятность, что Вальравн воссоздаст свой Чердак и вновь оживит существующие порталы». Саймон оборвал мысленную связь и перевёл взгляд на Эвфемию, которая всю дорогу смотрела в иллюминатор. — Ты выглядишь встревоженной.
Эвфемия даже не взглянула на него: — Я не возвращалась домой со времён Реформации.
— Домой, — заметил Саймон. — Даже спустя столько лет ты не считаешь Фрайтвол своим домом.
Его супруга нахмурилась, но отрицать не стала: — Нет, не считаю. — Она подпёрла голову кулаком. — Я сомневаюсь во многом из того, что принимала как должное.
«Вроде чувств Моблана к тебе?» Саймон рассудил, что вслух об этом лучше не говорить, и вместо этого спросил: — В чём, например?
— Я сразила отродье Гаргаута, как когда-то убила её отца, и растоптала её войско зверолюдей, в точности как и намеревалась… но это не принесло мне ни капли удовлетворения — не больше, чем созерцание с высоты тех земель, за объединение которых я столь упорно боролась.
— А ты гордишься тем, чего достигла?
— Это не имеет значения. Принести мир в Эндимион — мой долг.
— Долг перед кем? Перед богами? Перед моим отцом? — Саймон пожал плечами. — Если жизнь ради других не приносит тебе счастья, то, возможно, тебе стоит пересмотреть свой выбор в жизни.
Эвфемия сердито взглянула на него: — Не смей читать мне нотации.
— Я говорю совершенно искренне, — возразил Саймон. Он действительно желал, чтобы их союз был прочным, а помощь супруге в разрешении её проблем сослужила бы добрую службу. — Когда ты в последний раз чувствовала себя по-настоящему счастливой — без всяких оговорок и задних мыслей?
Казалось бы, вопрос простой, но Эвфемии потребовалась целая минута, чтобы подобрать ответ.
— Когда родилась Норбелль, — вымолвила она, но это осознание не вызвало улыбки на её губах. — Беременность далась тяжело, но она и Талас были единственным хорошим, что принёс мой первый брак.
По крайней мере, в отличие от Бальзама, она любила своих детей. В глазах Саймона одно это делало её лучше отца — даже если оставить за скобками все бесчинства покойного императора.
— Ну давай, скажи это, — Эвфемия холодно посмотрела ему в глаза. — Скажи, что я впустую растратила полжизни.
— Тебе всего около тридцати пяти, — парировал Саймон. — Впереди у тебя ещё долгие десятилетия — если, конечно, мы переживём Зодиакальный парад. Тебе вовсе не поздно выбрать иной путь в жизни.
Эвфемия на мгновение замолчала, и взгляд её немного смягчился.
— Что? — спросил Саймон.
— Я никогда не вела таких бесед с твоим отцом. Он не позволял мне и помыслить о том, до чего прежде не додумался сам. — На губах Эвфемии промелькнула едва заметная, редкая улыбка. — Вы с ним куда сильнее отличаетесь друг от друга, чем мне казалось.
— Любезный комплимент. — Саймон улыбнулся в ответ. — Я ведь говорил, что сделаю всё, чтобы этот союз удался, если ты этого от меня просишь.
— Я имела в виду совсем не это, когда настаивала на пункте о разделении урона в брачном договоре. — Улыбка сошла с лица Эвфемии. — То, что враги способны обходить мои Законы, не даёт мне покоя. Ведь даже я сама не в силах их нарушить.
— А как они вообще действуют? — поинтересовался Саймон. — Они звучат довольно похоже на мои Эдикты.
Он отчасти ожидал, что Эвфемия утаит эти сведения из опасения, как бы он не воспользовался какой-нибудь лазейкой, однако, похоже, он заслужил достаточную долю её доверия, чтобы она немного открылась. — Законы отличаются от договоров тем, что не требуют обоюдного согласия, хотя их дальность ограничена, — объяснила она. — Сначала я задаю условие, а следом — кару. Любой, кто нарушит первое в пределах зоны действия, неминуемо подвергается второму.
— И ты сама тоже?
Эвфемия окинула его озадаченным взглядом: — Плох тот судья, что ставит себя выше собственных законов. Я могу поддерживать лишь строго определённое число Законов в одном пересекающемся пространстве, зато они продолжают действовать, даже если я покину их границы.
— Любопытно… — Саймон задумчиво потёр подбородок. — Мои Эдикты действуют наоборот. Эффект поражает каждого, кто оказывается в области действия, но я обязан предусмотреть условие выхода.
— Есть и другое различие, — указала Эвфемия. — Кара по моему Закону — это то, что я способна сотворить с помощью перка или заклинания, вроде заточения в Стазис или разящего удара, но я сомневаюсь, что ты в одиночку способен уничтожить целую долину одной-единственной атакой.
— Не одной атакой, конечно, но если бы я дни напролёт применял заклинание Адское пламя, то сумел бы испепелить пространство размером с Ржавую долину. Если вдуматься, он ведь мог и укрыться тенями с помощью Покрова Ночи, да и сродство с тьмой числилось среди сильнейших у Владыки. Быть может, он сумел бы окутать местность миазмами на манер Эдикта Бесконечной Ночи, только с меньшим размахом?
— Призвать пламя — это одно, а вот поджечь саму твердь и заставить её изрыгать лаву — совсем другое, — возразила Эвфемия. — Мои Законы карают за проступки, тогда как твои Эдикты меняют саму ткань реальности.
— И всё же мне кажется, что эти сходства стоит изучить глубже. — Саймон пристально посмотрел жене в глаза. — Не поможешь мне разобраться в этом? Интересно, смогу ли я под твоим началом сотворить новые Эдикты.
— Почему бы и нет. — Эвфемия снова повернулась к иллюминатору. — До дома ещё несколько часов.