Элейн Мальфас ненавидела его.
Впрочем, ума ей, конечно, хватало, чтобы умело это скрывать: стоило ей переступить порог покоев Саймона, как она тут же разыграла невинную, послушную девушку, пала на колени и принялась молить о жизни отца.
— Ваше Величество, клянусь вам, я не знала, что моего отца так жестоко обманули, — сказала она, проливая крокодиловы слёзы. — Умоляю, пощадите его…
— У меня нет желания его убивать. — В конце концов, Саймон уже однажды сразил Патриата и считал эти счёты сведёнными. Теперь в этом не оставалось ничего личного. — Но вы оба нужны мне.
— Разумеется, Ваше Величество. Я ваша верная подданная. — Элейн сделала вид, будто задумалась на мгновение, после чего предложила: — Я… я могла бы стать вашим шпионом. Мы с отцом могли бы притвориться, что служим Оракулу, и скармливать ему ложные сведения. — Её ладони чувственно коснулись его бёдер. — Прошу вас… Я сделаю всё что угодно.
Саймон посмотрел на неё, помолчал немного и глубоко вздохнул: — Ты думаешь, твой кинжал против клейма позволит тебе с отцом освободиться от моей власти в тот же миг, как вы покинете Фрайтвол?
Опыта Элейн хватило, чтобы изобразить недоумение, но скрыть мелькнувшее во взгляде изумление она не сумела: — Ваше Величество, я не понимаю…
— Или ты надеешься перерезать мне горло во сне? В конце концов, торговать собственным телом — малая цена за убийство Владыки. — Саймон отступил на шаг к столу. — Брось эту комедию, Элейн. Можешь снять маску.
И когда она поняла, что притворство бесполезно, лицо Элейн похолодело. Плачущая невинная дева, готовая на всё ради спасения отца от казни, исчезла без следа; перед Саймоном стоял шпион, преданный своему делу и полный решимости увидеть, как Эндимион сгорит за преступления против её семьи. Саймон прекрасно понимал, что чашка кофе из Уйо с шоколадом не смягчит её настроя, но всё равно предложил напиток.
Она не взяла чашку.
— Я не убивал твою мать, Элейн, — прервал молчание Саймон. Начало для разговора не самое удачное, но богатого выбора у него не было.
Если бы взглядом можно было убивать, яростный взор Элейн убил бы его тысячу раз: — Ты заставил отца рассказать о нашем прошлом?
— Нет, я видел это в своих видениях. — Саймон давно усвоил: люди относятся к нему с куда большим почтением, когда верят, будто он способен предсказывать грядущее. — Если это хоть что-то для тебя значит, я сочувствую твоей утрате.
— Твои извинения ничего не стоят. — Элейн выпрямилась, спина её напряглась в дерзком вызове. — Ты позвал меня сюда, чтобы смотреть, как я унижаюсь? Если так, перережь мне глотку прямо сейчас и избавь от своего вздора.
— Я бы посоветовал придержать язык, ведь другие имперские сановники однажды могут его и отрезать, — предостерёг её Саймон. — Я позвал тебя, чтобы предложить дело, а не затем, чтобы что-то отнять. Я хочу, чтобы ты стала моим послом в Эллюзии и Белом Единороге.
— Твоим… послом? — нахмурилась Элейн. — Я не стану помогать тебе сеять раздор в рядах Белого Единорога.
— И не придётся. В отличие от своего отца, я человек мирный. — Элейн презрительно усмехнулась. — Это правда. Я хочу подписать пакт о ненападении и с Белым Единорогом, и с эльфами. Пора забыть былые распри… тем более что менее чем через год мир опустошит Вторая Погибель.
— Неужели Вторая Погибель? — Элейн презрительно закатила глаза. — И это лучшее, что ты сумел сочинить? Оставить тирана в покое лишь потому, что иначе наступит конец света?
— Это правда, — резко возразил Саймон. — Оракулу всё известно. Чёрная комета осквернит небеса, и древние демоны восстанут вновь —
— Ложь! — оборвала его Элейн. — Такие, как ты, лгут всегда.
— Ты способна хоть выслушать? — с раздражением спросил Саймон. Он ещё до начала беседы знал, что схватка предстоит не из лёгких. Поняв, что убедить её насчёт Погибели с наскока не выйдет, он тут же скорректировал стратегию: — Разыграй свои карты правильно, и уйдёшь отсюда с официальным указом, карающим погромы вроде того, что унёс жизнь твоей матери. Разве это не стоит недолгой беседы?
Его слова заставили Элейн опешить и замолчать. Пока всё шло неплохо.
— Теперь, когда ты меня слушаешь, вот моё предложение, — произнёс Саймон. — Хоть я и не могу по целому ряду причин отменить законы, запрещающие любые верования, кроме веры в Свет, мне под силу положить конец погромам, экспроприациям и гонениям, терзавшим эльфов в правления моих предшественников. Где возможно, я верну изъятые земли и имущество. Я дарую твоей семье прощение за все преступления, включая твоих тётушек, и позволю им сохранить титулы — при условии, что вы все присягнёте мне, а не Оракулу. Если у твоего народа найдутся встречные требования, я готов их выслушать.
Элейн нахмурилась, но промолчала.
— Кроме того, я готов признать принцессу Сатин Рене наместницей Магволии и предоставить этой провинции столь же широкую автономию, какую имеют Бужан или Фаблан, — подвёл итог Саймон. — Мы больше не станем угрожать ни Эллюзии, ни западному континенту до тех пор, пока их государства не вмешиваются в дела Эндимиона. И со временем я, возможно, соглашусь освободить леди Огнежезл от службы. Сейчас я не могу пойти на это, не рискуя навлечь удар на Фрайтвол, но если наш договор останется в силе долгие годы, она попросту утратит ценность в качестве заложницы.
Разумеется, прямо сейчас Саймон вовсе не собирался отпускать Бельземину — памятуя о промывке мозгов и о том, что доверять Оракулу у него пока не было ни малейших оснований; но надеялся, что сама эта перспектива заставит Эллюзию хотя бы призадуматься над его предложением.
Предложение было очень щедрым и куда более выгодным, чем всё, на что эльфы смели надеяться при правлении его отца, — однако Элейн видела лишь скрытые условия: — И взамен ты хочешь, чтобы мы… что? Забыли былые преступления и завоевания твоей семьи?
— Да, точно так же, как мне придётся убеждать собственную империю не начинать войну с Эллюзией после того, как вы помогли убить нашего главу государства, — ледяным тоном парировал Саймон. — Прежде всего я хочу, чтобы ты убедила своих тётушек явиться на мою коронацию и принять мою амнистию. За ними и их мужьями будут закреплены все титулы и должности, хотя твой отец и Огнежезл пока останутся моими гостями на неопределённый срок. Мне необходимо предотвратить готовящуюся бомбардировку моего замка.
— Твоя трусость не будет спасать тебя вечно, — холодно отозвалась Элейн. — Мы убьём тебя точно так же, как убили твоего отца.
— И что потом? — Саймон подпёр голову кулаком. — Вы сразили моего отца благословлённым Богиней клинком в надежде уничтожить Класс, но он всё равно перешёл ко мне. Что произойдёт, если вы убьёте меня и Класс достанется кому-то вроде принца Луи?
Ответа на этот вопрос у Элейн не нашлось. Более того, она и знать его не хотела.
— Нравится тебе это или нет, но Класс Владыки никуда не исчезнет, а я — единственный его обладатель за всю историю, кто вообще проявил хоть какой-то интерес к мирным переговорам. Советую не упускать этот шанс. — Саймон пожал плечами. — Когда ты убедишь семью принять помилование, я хочу, чтобы ты помогла моим посланникам заключить прочный пакт о ненападении с Белым Единорогом и Эллюзией. Наши державы останутся в пределах собственных сфер влияния и будут мирно сосуществовать.
— Зачем вообще обращаться с этим ко мне? — всё сильнее хмурилась Элейн. — Думаешь, раз мы помогли убить твоего отца, то теперь пойдём тебе навстречу?
— Как я могу надеяться расположить к себе Оракула, если не в силах убедить даже тебя? — Саймон соединил кончики пальцев домиком. — К тому же у твоей семьи есть все необходимые связи с Белым Единорогом и Эллюзией, чтобы организовать дипломатические переговоры, если ты захочешь попытаться.
По правде говоря, Саймон не ждал чудес, но другого способа наладить связь с Эллюзией у него не было. Эндимион и эльфийскую родину веками не связывали подлинные дипломатические отношения. Саймон больше верил в леди Жюстин, кровно заинтересованную в сохранении своего нынешнего положения, но та не станет сотрудничать, пока не убедится, что ей и её племяннице ничто не угрожает. Саймону требовалось сперва склонить на свою сторону Элейн.
— Ну так что? — спросил Саймон. — Поможешь мне положить конец вековой вражде наших народов и сделать первый шаг к миру?
Он понял, каков будет ответ, ещё до того, как она открыла рот: — Или что?
Повисло долгое молчание; Саймон ожесточил своё сердце. Ему искренне не хотелось, чтобы всё дошло до этого.
— Элейн, — очень спокойно произнёс Саймон, — ты спрашиваешь меня, что будет, если вы отвергнете единственный за четыре столетия шанс свободных народов заключить мир с Эндимионом? Хочешь знать, что случится, если вы даже не попытаетесь? Ты действительно хочешь, чтобы я ответил?
Она выдержала его взгляд: — Я не боюсь тебя, Магнос. Ты не сможешь сделать с нами ничего хуже того, через что нас уже провёл твой отец.
— Ты ошибаешься, Элейн. Но отвечая на твой вопрос: если я когда-нибудь решу, что мир между Эндимионом и Эллюзией невозможен, что вы попытаетесь уничтожить меня, что бы я ни делал, и что эта борьба для нас экзистенциальна…
Саймон облачился в доспех Владыки, и глаза его вспыхнули адским пламенем.
— Тогда я сделаю так, что на всей этой планете эльфийскому народу и Белому Единорогу не найдётся безопасного места, — спокойно произнёс он. — Смерть и страдания настигнут их везде, куда только дотянется моя железная рука. Моя тень будет преследовать их неустанно. Они не найдут убежища от моих слуг. Я похищу их души, и посмертие их станет бесконечной мукой в гниющих телах. Правления моих предшественников они будут с тоской вспоминать как золотой век.
И в пламени его зловещего взора она увидела: он без колебаний пойдёт до конца. Если Саймон решит, что война — единственный оставшийся выход, он будет вести её не на жизнь, а на смерть.
— Я хочу положить конец ненависти между нашими народами, но если они отвергнут протянутую мной оливковую ветвь, я не побоюсь зайти куда дальше моего отца, — предупредил Саймон. — Если Оракул продолжит упорствовать и саботировать мои попытки предотвратить Вторую Погибель — а она приближается, — тогда я доведу до конца замыслы предшественника и обрушу с небес на Эллюзию смертоносный дождь. Я утащу вас всех в Бездну за собой.
Она смертельно побледнела, но гордость её оставалась несокрушимой: — Значит, ты точно такой же, как твой отец.
— Мой отец давно всё решил, тогда как я всё ещё на распутье, — возразил Саймон. — К тому же у тебя хватает наглости упрекать меня — тебя, кто ради шанса на победу с лёгкостью согласилась бомбить Мартрон, обрекая на гибель Свет знает сколько невинных.
Это сбило её с толку: — Мы делаем то, что должно, ради победы.
— И в чём же для тебя победа? В миллионах погибших? В том, чтобы водрузить знамя над могилой лишь затем, чтобы увидеть, как из пепла восстанет новый Владыка? — Саймон видел: она понятия не имеет, как выглядит та цель, ради которой она сражается, точно так же, как и он сам когда-то забыл задать себе этот вопрос. — Мой отец мёртв, мертвы и те, кто убил твою мать. Неужели этого мало?
— Пытаешься вызвать у меня чувство вины за то, что я мщу за свою семью? — ледяным тоном отозвалась Элейн.
— Нет, — ответил Саймон. — Но хочешь ли ты винить себя за то, что втянешь в этот бесконечный круговорот новые семьи, когда можешь положить ему конец прямо здесь и сейчас?
Элейн прикусила язык, но Саймон заметил в её глазах мимолётный проблеск раздумий. В конечном счёте они были очень похожи, и потому Саймон сочувствовал ей. Он искренне надеялся, что она найдёт время пересмотреть свои приоритеты — точно так же, как сделал он сам.
— Поразмысли над моими словами по дороге к тётушкам, Элейн, — сказал Саймон, отпуская её. — Мы ведь все здесь пытаемся спасти мир.
— Может, и так, — признала Элейн, направляясь к двери, — но подозреваю, что мы совершенно по-разному понимаем, что это значит.
Саймон подождал минуту, пока за ней закроется дверь, развеял доспех Владыки и призвал к себе Хранителя Трона: — Кто следующий по расписанию, Хранитель?
— Пленница из темниц, которую Ваше Тёмное Величество повелели привести, — ответил Хранитель. — Некая Эола.
Настроение Саймона испортилось ещё сильнее. В глубине души он понимал, что это неизбежно, и откладывал встречу как мог, но вечно избегать её не получалось.
Саймон собрал в кулак всё своё мужество и решимость, пока Хранитель вёл Эолу в его покои. Его давняя подруга и любовница вошла в комнату в белом платье с открытыми плечами, перехваченном поясом, и с золотыми браслетами, подчеркивавшими изгибы её тела… но Саймон видел лишь нагую женщину, с которой столько раз делил ложе в прошлом правлении. Луи лишил его тех блаженных отношений.
Рука Саймона сама коснулась пряди её волос — он и опомниться не успел, повинуясь инстинкту. Эола осталась неподвижна; ни её прекрасное лицо, ни тело не выказывали ни малейшей доли той нежности, которую они делили меньше недели назад — по личным ощущениям Саймона. Это причиняло боль.
— Ты очень красива, Эола, — произнёс Саймон на киши.
Изумление Эолы от звуков родной речи длилось лишь миг. Она глубоко вдохнула и закрыла глаза, замерев неподвижным изваянием. Сердце Саймона оборвалось: он понял, ради чего, по её мнению, её привели в покои Владыки.
— Я не стану тебя насиловать, — поспешил успокоить её Саймон, отдёргивая руку. Он забылся. — Я… я не трону тебя.
— Твои глаза выдают тебя, человек, — холодно отозвалась Эола. Услышать от неё такое обращение было для Саймона немалой мукой. — Ты представляешь меня нагой. Ты хочешь меня в свою постель, как и все вы, имперские свиньи.
Саймон нахмурился, хотя отрицать это не мог: — Я желаю тебя, это правда, но я не беру женщин силой.
— Какая доброта с твоей стороны, Владыка. — Её слова сочились сарказмом. — И ты ждёшь, что я отдамся тебе?
Год счастливых отношений был перечёркнут одним взмахом меча Луи, оставив после себя лишь муку и воспоминания. Саймон прикусил язык, пытаясь сосредоточиться, но Эола была права. Он не мог смотреть на неё, не представляя, как она прижимается к нему.
«Я… я не могу держать её слишком близко», — подумал Саймон. К тому же Эвфемия непременно заметит его состояние и устроит скандал. Рядом с Эолой он не сможет сохранять ясность ума. Рана была слишком свежей. «Но и отпустить её я тоже не могу».
Помимо того что у него были планы на Святилище и Ноденса, «Паутина» и Вивр всё ещё действовали. Эола постоянно попадала в передряги, а её родина в любом случае сгорит, когда явится комета. Ей требовалась его защита.
И что же ему оставалось делать?
— Ты хочешь помочь своему народу? — спросил Саймон, когда в голове у него мелькнула мысль.
Глаза Эолы расширились от ужаса: — Ты… ты думаешь, что сможешь шантажировать меня —
— Нет-нет, конечно же нет, — перебил её Саймон. Проклятье, всё происходящее напрочь выбило его из колеи. — Я наслышан о твоей борьбе за освобождение перевертышей из рабства, и она тронула моё сердце. Недавно я взошёл на Багряный Трон и обдумываю новые реформы. Возможно, ты могла бы стать моим советником по делам перевертышей.
— Это шутка? — спросила Эола, и на лице её читалось полное недоверие. — Ты надо мной издеваешься?
— Я совершенно серьёзен. Недавно приняв власть от отца, я хочу открыть жителям этой империи путь к лучшему будущему. Я мог бы представить тебя высокопоставленным лицам вроде императрицы и Верховного Исповедника, чтобы ты изложила им свои доводы. Впрочем, Саймон позаботится о том, чтобы Мастемо не смог манипулировать ею, как делал это во времена их правления у Маяка. — Твои песни могут найти путь к нужным ушам.
Эола замешкалась. Она не доверяла ему — да и как могла, когда он открыто правил как Владыка? — однако ей хватило мудрости понять: если есть хоть малейшая вероятность, что Саймон говорит правду, за неё нужно цепляться. В любом случае он мог заставить её силой делать всё, что пожелает.
— Я… да. — Эола выпрямилась. — Да, конечно.
Оставалось надеяться, что из этого выйдет хоть какой-то толк.
После той встречи Саймон снял с Эолы рабские оковы и официально нарёк её своим вассалом. Он уже сошёлся с Леонардом и Мередит и отозвал в столицу семейство Гонориус.
Верные люди для формирования нового правительства требовались ему сейчас как никогда.
Завершив все дела на день, Саймон телепортировался в своё новейшее Подземелье — заброшенную церковь на вершине холма, обращённую к скалистым стенам каньона и извилистым тропам. Впереди раскинулась широкая долина под склонами сглаженных остовов гор, опустошённых бесчисленными выработками. Мутные ручьи внизу струились меж зазубренных пиков, груд валунов и давно заброшенных шахт.
«Ржавая долина» лежала примерно в семидесяти милях от Мартрона и когда-то была обитаема, пока Гаргаут не выгреб отсюда всю медь до последней крупицы. С тех пор добыча переместилась в Золотые горы Валендра, что делало эту местность идеальной для одного испытания.
Саймон перевёл дыхание и сосредоточился на связи, соединявшей его с Подземельем, чьё ядро таилось внутри церкви. Великая мощь, к которой он взывал, должна была разойтись от него радиусом примерно в шестьдесят восемь миль.
Он ощутил, как из самой его глубины поднимается воля — могущественное и неповторимое проклятие, ждущее лишь слова, чтобы воплотиться наяву. Это бедствие жаждало явиться в мир, запечатлеть себя на чистом холсте бытия. Нити судьбы, магии и физики закружились в руках Саймона, готовые сплестись в новую реальность. Слова сами сорвались с его губ, обращая волю в закон:
— Священный долг Владыки — явить миру мощь Эндимиона, дабы всякий содрогнулся от моего гнева и уповал на мою защиту! — провозгласил Саймон, и слова его эхом прокатились по каньону. — Пусть же эта бесплодная земля пылает в моём огне, пока солнце не скроется с небосвода и ночь не дарует ей передышку!
Его Эдикт Раненой Земли исказил мир, и твердь взвыла от боли.
Все живые
существа в радиусе шестидесяти восьми миль от Подземелья — от растений до зверей — ощутили это. Они чувствовали, как мощь Владыки струится сквозь воздух и землю, как его хватка перекраивает ткань реальности во что-то новое и ужасное. Сами законы магии и физики прогнулись под его волю, являя тёмное чудо.
Сперва долину сотрясло мощнейшее землетрясение. Холмы заходили с такой яростной силой, что по всей округе сошли оползни, хотя холм с церковью каким-то чудом остался совершенно не затронут разрушением. Сам Саймон стоял во весь рост, наблюдая, как в панике улетают птицы, а следом бегут, спасая свои жизни, крысы, букашки и ящерицы. Подземные толчки лишь нарастали, возвещая истинную катастрофу.
Крупнейшая из мёртвых гор взорвалась без предупреждения.
Её вершина извергла в небо столб огня и пепла. Вслед за ней в нарастающем крещендо хаоса отозвались остальные горы: струи пара и раскалённая магма с рёвом вырывались ввысь. Повсюду земля с мучительным шипением разверзалась и сочилась лавой, заливавшей вьющиеся внизу тропы. Огромные реки огня за считаные минуты увлекали в свои смертоносные объятия и валуны, и руины. Брызги лавы осыпали долину градом разрушения, достойным бомбардировки с дирижабля.
Сухие ветры обжигающего зноя обрушились на долину, обращая воду в пар. Мох, деревья и растения занялись огнём; пепел и дым понеслись по каньону. Саймон вдыхал пепел и гарь, пока они затягивали небеса.
Саймон смотрел, как земля гибнет в адском пламени, и чувствовал лишь радость.
Перк Владыки 69-го уровня: Пожирание Крестона VI (активный): Вы можете поглотить Крестон — уничтожив его без остатка, — чтобы навсегда получить один из перков, открытых вами вместе с соответствующим Классом; будучи выбранным, этот перк заменит собой Пожирание Крестона VI во всех ваших правлениях.
Дело было не только в повышении уровня. Не существовало слов, способных описать чистый восторг от провозглашения Эдикта, от ощущения того, как реальность прогибается под его волю и покоряется его закону. Прилив всемогущества пьянил столь немыслимо, что смыл весь ужас учинённого разорения, сменив его мрачным удовлетворением. Вот какая сила позволила Мардоку окутать свой замок тенями и, вероятно, позволила Гаргауту превратить Наварру в пустыню.
Сила Саймона.