Фердинанд, скрестив руки на груди, нетерпеливо постукивал по бицепсу, ожидая появления Розмайн в тайной комнате. Он знал, что она придумывает всевозможные оправдания, лишь бы оттянуть свой приход, поэтому связался с ней через клипсу на ухе.
— Чем дольше ты будешь тянуть, тем хуже будет, — предупредил он.
Несколько мгновений спустя из транспортного круга взметнулось золотое и чёрное пламя, а затем погасло, показав понурившуюся Розмайн.
— Тогда я просто займу своё место на скамье, — пробормотала она и пошаркала к нему.
Фердинанд сел в кресло, которое заранее поставил напротив неё, и потребовал:
— О чём ты думала, когда благословляла беременную женщину, всё ещё храня ману Каосаифы?
Её взгляд опустился к полу, после чего она закрыла лицо руками.
— Мне нужно было что-то сделать с маной, и меня охватило непреодолимое желание даровать благословение Клариссы Энтриндуге. Казалось, оно всё равно вырвется наружу. Поэтому я сама даровала его, чтобы божественная мана оставалась отдельно.
Фердинанд вздохнул и схватился за виски, когда пульсирующая боль, которую он до этого игнорировал, стала пульсировать сильнее. Когда она сказала, что оно всё равно вырвалось бы, скорее всего, она имела это в виду буквально, как бы нелепо ни звучало такое утверждение. Даже после тренировок с Эльвирой Розмайн по-прежнему раздавала благословения направо и налево, стоило её эмоциям всколыхнуться, будто даже не стараясь.
И всё же он никак не мог понять причину этого. Он и сам испытывал сильные эмоции, но они не проявлялись в виде самопроизвольных благословений. Хартмут предполагал, что отчасти виной была буквальная вера Розмайн в богов, но Фердинанд и сам верил в них, особенно после встречи с Эрверменом, когда был мальчиком, и разговора с самой Местионорой.
Возможно, именно недостаток почтения не позволял ему даровать благословения так, как это делала она. Он делал всё необходимое, чтобы исполнять свои обязанности и получать божественные защиты, но не почитал богов, которые игнорировали его молитвы о спасении, поступали по своей прихоти и забрали у него Розмайн. Можно было сказать, что они повернули время вспять, чтобы исправить последнюю ошибку, но боги думали не о них двоих. Их заботило лишь спасение Сада. Просто так вышло, что их цели совпали.
Однако в священных писаниях не говорилось, что богов нужно почитать, — лишь искренне молиться и предлагать ману, так что, вероятно, причина была не в этом. Возможно, дело было в размере её сосуда по сравнению с её запасом маны. Он был гораздо выше ростом, поэтому ему не приходилось утрамбовывать ману настолько плотно, как ей. Может быть, её переполняла плотная мана и, словно из переполненной чашки, выплёскивалась при малейшем потрясении.
Какова бы ни была причина, Розмайн, вероятно, правильно поступила, стараясь как можно лучше контролировать неизбежное благословение.
— Вместо этого ты могла направить его на Хартмута, как на отца, — сказал Фердинанд, опуская руки, но продолжая хмуриться.
— Я, если честно, не особо хотела его благословлять, — ответила она, беспомощно пожав плечами, — а магия действует согласно намерению. Так или иначе, хотя бы часть благословения досталась бы Клариссе. Роды попросту слишком опасны, поэтому благословение досталось будущей матери.
Насколько опасными на самом деле могут быть роды для женщины, за которой наблюдает компетентный врач? На примере Лили он понял, что для безопасности матери и ребёнка необходимо присутствие опытного человека, а у Клариссы был такой врач. Следовательно, опасность была почти нулевой.
Как бы то ни было, Фердинанд не хотел спорить об этом, поэтому оставил свои мысли при себе.
— Не могла ли ты вызвать Верховную Пару или одного из их последователей, чтобы контролировать любой хаос, проникший в благословение? — настаивал он.
— Не представляю как, — ответила Розмайн, беспомощно разведя руками. — Для благословений нужна искренность. Кто из последователей Верховной Пары — бог или богиня — имел бы отношение к родам? Ближе всего к этому была бы Вигемильх, но когда-то она служила Гедульрих, поэтому её благословение содержало бы элемент Земли, а не Света.
Фердинанд сразу подумал, что она могла бы вызвать Хаосфлие, но для Хартмута это могло стать уже слишком явной подсказкой относительно происхождения божественной маны Розмайн. Фердинанд знал, что служащий умеет хранить секреты — хотя бы потому, что Хартмут до сих пор не раскрыл Розмайн, что знает о её прошлом в этом плетении, — но не представлял, как подобная информация на него повлияет. Хартмут, несомненно, продолжил бы поклоняться Розмайн, но Каосаифа была богиней, которой боялись почти все дворяне. Невозможно было предугадать, к чему приведёт столкновение этих двух крайностей.
— Всё ведь должно быть хорошо, правда? — спросила Розмайн, отчаянно глядя на него. — Каосаифа сказала, что в благословениях, в которых не указан конкретный бог, тоже есть немного её маны, как и молитвы ко всем богам доходят до неё. Так что… так что… Ну, ведь ещё никто не отравился благословением, правда? Если бы была какая-то проблема, она уже проявилась бы, правда?
Божественное присутствие, заполнявшее комнату, начало давить на Фердинанда, и ему становилось всё неуютнее.
— Розмайн, — медленно и спокойно сказал он, — контролируй свою ману.
— Я… я… — По радужкам её глаз медленно поползла волна цветов, а последовавший за этим всплеск маны едва не заставил Фердинанда болезненно застонать.
В мгновение ока он оказался рядом с ней. Одной рукой Фердинанд вытащил магический камень из мешочка на поясе. Другой он подхватил Розмайн, которая ахнула и ухватилась за его шею, чтобы удержать равновесие. Он занял освободившееся место, усадил её на колени, крепко прижал к груди и приложил магический камень к её лбу. Камень почти мгновенно наполнился.
— Розмайн, — прошептал он, стараясь успокоить её голосом и игнорируя неприятное ощущение от ядовитого магического камня в руке, — преврати его в золотой песок.
Он подставил ладонь ко лбу Розмайн, стараясь поймать как можно больше золотого песка, а затем заменил магический камень на другой, который она тоже превратила в песок. Ощущение, будто его тело сдавливает, исчезло после четвёртого камня. Однако тошнота от необходимости держать магические камни, пока они наполнялись, никуда не делась. К счастью, он недолго держал каждый из четырёх камней, поэтому последствия ограничились этим, а столь слабое отравление было легко игнорировать.
Фердинанд мягко поглаживал её по спине круговыми движениями, а Розмайн уткнулась лицом ему в плечо и крепче обвила руками его шею.
— А если… — начала она, дрожа всем телом. — Что, если я причинила вред их ребёнку?
Со вздохом он прижал щёку к её голове и пробормотал:
— Проверка её здоровья прошла нормально, и она не почувствовала никаких последствий. Предыдущая проверка с Хаосом дала немедленные результаты, так что, возможно, здесь всё будет так же.
Оставалось на это надеяться.
Когда она продолжила молча дрожать, он добавил:
— …Ты сделала всё, что могла в сложившихся обстоятельствах. Возможно, если понадобится, ты могла бы вознести молитвы Хаосфлие, чтобы она помогла.
Через некоторое время Розмайн отпустила его и протянула ему левую руку. — Тогда не мог бы ты снять амулет, защищающий от богов? Не уверена, что иначе они не смогут ответить на мои молитвы.
Он сглотнул, стараясь справиться с усилившейся тошнотой. Какова была вероятность, что боги воспользуются этой возможностью и повторят безрассудство, которое привело к смерти первой Розмайн? Они слишком стремились завладеть её телом, призвать её или наполнить маной, а когда не могли добраться до неё напрямую, вовлекали в это даже окружающих. Не было ли для этих идиотов слишком большим искушением позволить ей молиться без защитного амулета? И ради чего? Ради небольшого душевного спокойствия из-за ещё не родившегося ребёнка кого-то другого?
Риск того не стоил. Жизнь Розмайн имела куда большую ценность, чем жизнь ребёнка Хартмута и Клариссы, особенно для дворян, которые должны быть готовы отказаться от любого ребёнка, не достигшего подходящего порога маны.
Но если что-нибудь случится, Розмайн никогда себя не простит.
Тёплая ладонь на его щеке привлекла его внимание, и он заглянул в лунно-золотые глаза.
— Фердинанд, — пробормотала она, ободряюще улыбнувшись розовыми губами, — всё будет хорошо.
Когда он не ответил, она схватила его за обе руки и помогла ему встать. Он вопросительно посмотрел на неё, но его замешательство лишь усилилось, когда она развернулась и заставила его обхватить руками её талию. — Что ты делаешь? — потребовал он.
— Держи меня, пока я молюсь, — сказала она, словно это всё объясняло. — Ты ведь защитишь меня, правда?
Он фыркнул.
— Ты ожидаешь, что простой смертный сможет противостоять богам без серебряного оружия? За кого ты меня принимаешь?
— Конечно же, ты ведь Повелитель Зла, — хихикнула она. Затем высвободилась из его объятий и подняла руку. — Амулет, пожалуйста.
У него колотилось сердце, когда он просунул руку под её рукав и расстегнул крошечный замок, стараясь скрыть лёгкую дрожь в пальцах. После двух неудачных попыток ему наконец удалось снять с её руки цепочку из маны. Отложив её в сторону, она снова заставила его занять нужное положение, после чего встала в молитвенную позу и вознесла свою молитву к небесам. Её божественная мана вздулась, но, как только из её кольца вырвался чёрный свет благословения, а потом значительно ослабла. То, что не рассеялось по тайной комнате, вылетело в окно — вероятно, направляясь к Клариссе.
Фердинанд испытывал одновременно раздражение и облегчение оттого, что не присутствовал при получении ею благословения. Хотя это позволило бы собрать более ценные данные, слушать, как она и Хартмут восторженно расхваливают благословение, было бы утомительно.
Однако долго размышлять об этом он не стал. Вместо этого развернул Розмайн и заглянул ей в глаза, чтобы убедиться: на него смотрит именно его невеста, а не божественное существо. К его облегчению, он увидел знакомый взгляд.
— Ты не чувствуешь ничего странного? — спросил он. — Нет ли каких-нибудь перемен в твоей мане или воспоминаниях?
— Я в порядке, — заверила она его и протянула руку, чтобы он снова надел амулет. Застегнув замок и отступив назад, он увидел, как она пошевелила пальцами и повертела рукой из стороны в сторону, словно проверяя, удобно ли сидит амулет.
Пока она, похоже, любовалась амулетом, Фердинанд нахмурился и постучал пальцем по виску.
— Не объяснишь, зачем мне понадобилось обнимать тебя, пока ты молилась?
— Я подумала, что ни один из богов не захочет вселиться в моё тело, пока ты меня держишь, особенно Местио… Ай-ай-ай!
Фердинанд несколько мгновений поглаживал её всё ещё мягкие щёки, но в конце концов оставил попытки найти в этом хоть какое-то утешение. После того как она достигла своей осени, это уже не приносило ему прежнего удовольствия.
— Какая глупость, — пожурил он её.
Потирая покрасневшую щёку, она отступила на несколько шагов и бросила на него негодующий взгляд. — В каком смысле? Вы с Местионорой не ладите, и я готова поспорить, что она поговорила с другими богами. Они не сняли с тебя божественную защиту, но, думаю, ты им тоже не особо нравишься. Неужели они захотят завладеть моим телом, если это означает оказаться в объятиях того, кто им не нравится? Это гениально.
— В любом случае это необычно и странно. — Тяжело вздохнув, он покачал головой и сел, показывая ей на скамью напротив. — Итак. Я хочу услышать, почему ты обучала рыцарей-учеников превращению штапа в [водяной пистолет].
— Это полезное оружие для рыцарей, — начала она. — В отличие от лука, им можно пользоваться одной рукой и в дальнем бою, и в ближнем. Благодаря силе, мобильности и универсальности это слишком ценный инструмент, чтобы не дать нашим рыцарям его использовать. Только представь, что будет в следующий раз, когда появится танисбефален. Те, у кого больше всего маны и кто окажется целью зверя, смогут оставаться на безопасном расстоянии и всё равно участвовать в бою. Если таких рыцарей будет достаточно, они, возможно, смогут одолеть его, ни разу не приблизившись настолько, чтобы позволить ему украсть у них ману.
Тревожный пыл в её глазах подсказал ему, что она думает о танисбефалене, который едва не убил его во времена академии, и Фердинанд поморщился.
— Твоё замечание вполне справедливо, — признал он, — но это не отменяет негативных последствий такого решения. Ты разве не помнишь, как профессор Рауффен говорил, что [водяной пистолет] может полностью изменить ход ведения войн?
— Лишь те, у кого запас маны соответствует уровню высших дворян, смогут эффективно им пользоваться, — сказала она, отмахнувшись от его замечания. — Даже тогда его хватит всего на несколько выстрелов, так что влияние окажется не таким значительным, как ты думаешь. В мире снов [огнестрельное оружие] действительно полностью изменило ведение войны, но им мог пользоваться почти каждый солдат в армии. Здесь ситуация совершенно иная. Даже те, кто способен использовать [водяной пистолет], скорее всего, в большинстве случаев предпочтут не полагаться на него из-за стоимости маны.
— Кроме того, произношение само по себе станет барьером для доступа, — добавила она. — Лишь некоторые рыцари-ученики, обладавшие достаточным запасом маны для использования [водяного пистолета], смогли призвать его, потому что им слишком трудно произносить слова на языке мира снов. Учитывая всё это, я уверена: хотя [водяной пистолет] окажется чрезвычайно полезным инструментом, на ведение войны в целом он существенно не повлияет.
Постукивая пальцем по виску, Фердинанд прокручивал в голове несколько расчётов, пытаясь оценить, сколько людей сможет призвать превращение штапа и сколько из них сможет использовать его больше нескольких раз. Получившееся число оказалось выше, чем ему хотелось бы, но ниже, чем он ожидал.
— Ладно, — вздохнул он, — но, согласно твоим собственным рассуждениям, для истребления танисбефаленов это оружие не подойдёт. После того как рыцарь сделает несколько выстрелов, ему придётся снова изменить форму штапа, а значит, отказаться от благословения Бога Тьмы.
— А разве они не могут просто использовать молитву? — спросила Розмайн, наклонив голову.
— Нет, идиотка! — рявкнул он. — Ты разве не помнишь, что из-за возможного применения этого заклинания его разрешено изучать только рыцарям из герцогств, где есть тёмные магические животные или магические растения? Если снять с заклинания какие-либо ограничения, оно станет лишь опаснее. Не забывай, что во время вторжения в Эренфест гибы из Старого Веркштока напали на страну с чёрным оружием, и одним из методов остановить нападение было заставить их развеять благословение, чтобы превратить штап в щит и защититься. Крайне важно, чтобы заклинание оставалось таким, как есть.
Она понимающе кивнула, к огромному облегчению Фердинанда. Как всестихийный глава храма с достаточным запасом маны, Зент Вердекраф вскоре обнаружит молитву о даровании благословения Бога Тьмы, если ещё не обнаружил её, а Хайсхиц и Эберхард смогут рассказать ему, чем её действие отличается от заклинания, поскольку к ним вернулись воспоминания об использовании этой молитвы. Пока Зент не провозгласит, что герцогства с тёмными магическими животными могут использовать благословение вместо заклинания, Фердинанд намеревался держать эти знания в секрете.
— Во всяком случае, — сказала Розмайн, махнув рукой в воздухе, — думаю, мы можем согласиться, что обучать рыцарей-учеников превращению штапа в [водяной пистолет] вполне можно.
Он неохотно кивнул.
— Тогда, если больше ничего нет…
— Твой прошлый визит к Зенту.
Розмайн снова села, виновато отводя взгляд.
— Объясни.
Она слегка поморщилась, сведя брови. Несколько мгновений она обдумывала, что сказать, затем вздохнула и пробормотала:
— Ладно. Я расскажу, что произошло, но только о встрече с Зентом.
Поскольку целью её возвращения в тот момент времени было убедиться, что Фердинанда забрали из дворца Адальгизы, из её слов следовало, что она не собирается рассказывать о встрече с отцом Фердинанда. Он знал, что они связывались, поскольку Адельберт, похоже, считал, что получил поручение непосредственно от богини времени. Фердинанд сомневался, что его отец упомянул бы Дрефангуа, если бы послание передавал один лишь Зент.
Возникал вопрос: что Розмайн скрывает о его отце? Зная, как она относится к семье, и понимая, как сильно он мечтал о семье, можно было с уверенностью предположить, что именно она отчаянно старалась скрыть под покровом Фёрбергена.
Он всегда подозревал это. В конце концов, отец редко с ним общался и почти ничего не делал, чтобы остановить издевательства Вероники, кроме случаев, когда Фердинанд был при смерти. Адельберт держал его на расстоянии, называя его тем, кого ему принесла богиня времени. Фердинанд чувствовал близость к этому человеку лишь тогда, когда тот хвалил его за то, что он был лучшим на курсе. В первый раз он добился этого, потому что Вероника намекнула: если он займёт место ниже первого, его отвергнут. Но во все последующие разы он делал это лишь ради объятий и чтобы услышать, как отец говорит, что гордится им. Те шесть ночей были лучшими в его детстве. Только тогда он мог говорить с отцом свободно. Всё потому, что в остальное время Адельберт не находил для него времени. И Розмайн только что подтвердила причину.
Отец Фердинанда не хотел его.
В глубине души он всегда это знал. Все неопровержимые доказательства вели к одному и тому же выводу.
Так почему же это причинило ему такую боль? Словно кто-то вспорол его тупым лезвием простолюдина и вырвал из груди ноющее сердце. Фердинанду пришлось заглянуть Розмайн в глаза, чтобы убедиться, что она не применяет к нему подавление, потому что его лёгкие говорили об обратном. Обвивавшие грудь полосы позволяли ему делать лишь самые неглубокие вдохи, а желудок пытался вывернуться наизнанку. По коже в равной мере пробегали вспышки огня и льда, и тело не могло решить, потеть ему или дрожать, поэтому выбрало и то и другое. В глубине носа и в глазах жгло, а горло словно распухло, перекрыв дыхание.
Во всём виновата Розмайн, подумал он.
До встречи с ней и её семьёй это не причинило бы ему и вполовину такой боли. Её отец сражался с дворянами и был готов умереть ради неё. А мой отец спас мне жизнь, забрав меня домой, только из-за приказа богов.
Хотя он и старался сохранить дворянскую маску, испуганное выражение лица Розмайн показало, что ему это не удалось. Он моргнул, а когда открыл глаза, Розмайн уже обхватила руками его голову и прижала к груди бок его головы. Его сознание на мгновение замерло, не в силах понять, что происходит.
— Фердинанд? Что случилось? — пробормотала она, словно боялась, что, заговори она громче, он рассыплется.
Возможно, он и правда мог рассыпаться. Тепло её объятий, проникавшее в него, протаяло дыру в ледяной стене, которую он возвёл между своим сердцем и внешним миром. В непривычный для себя момент уязвимости он честно ответил ей хриплым шёпотом, с трудом пробившимся сквозь сжавшееся горло:
— Мой отец ведь не хотел меня забирать, правда?
Стыд из-за дрогнувшего голоса продлился лишь мгновение, прежде чем она крепче обняла его и ещё теснее прижала к мягкой груди. Однако боль лишь усилилась, когда она промолчала. Её подтверждение сломило его, и, пытаясь удержать осколки воедино, он отдался её объятиям и заплакал.