Сильвестр расхохотался, когда Фердинанд вошёл в комнату для чаепития Эренфеста. От поддразнивания старшего брата чувство тёплой ностальгии, нараставшее в груди Фердинанда, исчезло. Тяжело вздохнув, он сел напротив Сильвестра и велел своим рыцарям ждать в зале, оставив их вдвоём в комнате.
Всё ещё усмехаясь, Сильвестр хлопнул по устройству для блокировки звука в пределах области и сказал:
— Ничего себе, как ты преобразился!
Фердинанд снова вздохнул.
Наливая принесённое им вино в уже выставленные две чашки, Сильвестр сказал:
— Несмотря на божественное сияние, ты выглядишь уставшим. Что-нибудь случилось после собрания?
— Господин Анастасий попросил о срочной встрече перед ужином, — объяснил Фердинанд, щипля переносицу.
— С госпожой Эглантиной что-то случилось? — предположил Сильвестр.
— Она несёт бремя Гедульрих. Похоже, он решил, что эта новость оправдывает столь крайние меры, как практически требование немедленной встречи. Пока ты не спросил: он беспокоился, что госпожа Эглантина в своём состоянии не сможет участвовать в игре, но они боялись разгневать Лейденшафта, ослушавшись его указа о том, что сторонники должны присоединиться к игре.
Сильвестр приподнял бровь.
— И почему он связался с тобой, а не с Зентом?..
— Потому что не смог до него добраться. Похоже, предполагалось, что тот весь день будет на встречах и не сможет достаточно быстро ответить, чтобы избавить этого несчастного дурака от тревоги. Поскольку именно я напрямую говорил с Местиороной и до сих пор сияю её божественностью, очевидно, я был его следующим лучшим вариантом.
— И что ты ему сказал?
Фердинанд фыркнул и поднёс чашку к губам.
— Если он уже забыл, почему герцогини должны брать кандидата в герцоги в супруги, то он дурак и ему следует заново пройти курс кандидатов в герцоги с самого начала.
— Держу пари, с ним раньше никогда так не разговаривали, — рассмеялся Сильвестр.
— Возможно, в этом и заключается его проблема.
Оба брата усмехнулись, а затем Сильвестр спросил:
— Значит, он заменяет госпожу Эглантину?
— Да. Я сказал ему, что, независимо от того, как Бог Огня отнесётся к замене, отказавшись исполнять свой долг, он может навлечь на себя гнев богинь весны.
— Хм? Правда? Так бывает?
Фердинанд пожал плечами.
— Откуда мне знать? Как бы то ни было, мне больше не приходится строить планы с учётом женщины, которая падает в обморок при одном упоминании смерти во время диттера.
— Ты никогда не упускаешь возможности, да?
— Какой смысл в возможности, если не воспользоваться ею?
Сильвестр махнул рукой в воздухе и сказал:
— Ладно, хватит о них. Я хочу знать, что произошло между тобой и Розмайн после того, как вы ушли с утренней встречи. Выкладывай.
Когда-то Фердинанд тщательно подбирал бы слова, отделяя то, чем можно безопасно поделиться с братом, от того, что должно оставаться под покровом Фёрбергена. Однако правду о Каосаифе он уже знал, и потому теперь казалось нелепым что-либо скрывать. Фердинанд начал с рассказа о своем визите в Сад Начал, поведав, как умолял богов о помощи, но именно сделка Розмайн в итоге обеспечила им содействие.
Сильвестр поморщился.
— Ай. После того как ты разоблачил королевскую семью как мошенников, посадил настоящего Зента на трон и спас Юргеншмидт от неминуемой гибели, можно было бы ожидать, что они окажут тебе ответную услугу.
— Боги никогда не внимали моим мольбам о помощи, — пробормотал Фердинанд. — Ни в детстве, ни тем более сейчас. Однако Розмайн они используют с готовностью, так что мне следовало ожидать такого исхода.
Помимо того, что Местионора использовала её для починки нити Фердинанда, она играла с её воспоминаниями и позволяла ей страдать, пока Розмайн наконец не сломалась под натиском божественной маны, — и всё это лишь для того, чтобы причинить ему боль. Злонамеренные, капризные, благородные или действующие из чувства справедливости — казалось, Боги готовы вмешаться в жизнь Розмайн по любой причине.
Но они и пальцем не пошевелили, когда именно его мольбы достигали их.
Сильвестр ничего не сказал, лишь предложив Фердинанду утешение в виде молчания, разделённого с человеком, которому он небезразличен.
В конце концов он взял себя в руки и продолжил рассказ, поведав брату, что Местионоре пришлось использовать связанную нить, чтобы воплотиться в Розмайн, и потому он оказался отмечен божественной маной.
— А остальное ты уже видел, — закончил он.
Покачав головой, Сильвестр откинулся в кресле и протяжно присвистнул.
— Вот это да. Значит, теперь её тело застряло в Саду Начал?
— Да.
— А там вообще есть еда?
— Я позаботился, чтобы туда доставили еду.
— А богиня ведь не делает с её телом ничего... ну, непристойного, да?
Фердинанд смерил его свирепым взглядом. Он весь день намеренно отгонял от себя эту мысль, но брат вдруг сунул её ему прямо под нос.
— Не думаю, что у них отношения такого рода, — сказал он скорее себе, чем Сильвестру.
Сильвестр явно не поверил, отчего тревога Фердинанда лишь усилилась.
— Местионора — единственная богиня, которую изображают с распущенными волосами, — продолжил он. — Она решила навсегда оставаться в летнем возрасте именно из-за того, что её отец сделал зимой. Она не стала бы по собственной воле входить в этот сезон, а Эрвермен — принципиальный полубог. Он сосредоточен на своих обязанностях: поддерживать печать на Эйвилибе, следить за страной и искупать свою вину. Он не стал бы приближаться к девушке в летнем возрасте с подобными намерениями, тем более если она находится в чужом теле.
Во время предыдущего плетения Эрвермену было неловко принимать ману Местионоры, и он согласился лишь потому, что это было необходимо. Уж тем более он решительно воспротивился бы чему-либо ещё более скандальному.
Разумеется.
— Ладно, — сказал Сильвестр с бесстрастным выражением лица, которое Фердинанд не смог разгадать, и это раздражало его ещё сильнее, чем если бы брат рассмеялся над ним. Теперь он не мог понять, то ли брат с ним согласен, то ли дразнит его. — Кстати, где Розмайн?
Этот вопрос заставил Фердинанда помедлить. Если честно, он и сам не знал наверняка. В предыдущем плетении она сказала, что Местионора запретила ей входить в свою библиотеку, но Фердинанд не знал, распространяется ли это и на нынешнее плетение. Он не мог представить, что богиня оставила бы такую непредсказуемую особу, как Розмайн, без присмотра бродить по миру Богов целых две недели. Самым безопасным способом удержать её было бы впустить в библиотеку, но тогда существовал риск, что она уже никогда оттуда не выйдет.
— Я не знаю, — признался он.
— Думаю, через пару недель узнаем, — Сильвестр пожал плечами. — Уверен, она нам всё расскажет.
— Несомненно.
— Итак, — сказал его брат с дразнящей усмешкой на губах, — как вы с Розмайн убедили богиню солгать ради вас? Неужели ей так отчаянно хотелось попасть в наш мир?
Фердинанд поднял бровь.
— Если бы ты был внимательнее, то заметил бы, что она ни разу не солгала. Возможно, она меняла тему в подходящий момент или давала ответы, которые без дополнительного контекста можно было понять неправильно, но она никогда не лгала.
— А что насчёт того раза, когда она сказала, что трижды входила в тело Розмайн?
Он надеялся, что уже забыл об этом.
— Полагаю, тут всё зависит от её точки зрения, — пожал он плечами. — Кто я такой, чтобы объяснять ход мыслей Богов?
Сильвестр покачал головой и снова наполнил свой бокал, а затем предложил ещё Фердинанду и долил ему.
— Что ж, как бы то ни было, думаю, всё получилось. Я не знал, что произойдёт после тех встреч. Не стану тебе лгать — я был в ужасе. Кто бы мог подумать, что кто-то раскроет правду о Розмайн и Каосаифе?
— Это была моя оплошность, — сказал Фердинанд так, словно признавался в преступлении. — Мне ни в коем случае не следовало позволять ей выступать с докладом об элементе Хаоса. Я не учёл, что кто-нибудь может провести связь, основываясь лишь на цвете.
Покачав головой в недоумении, Сильвестр ответил:
— После этого я больше никогда не стану недооценивать служащих. Но всё же… чтобы их единственным доказательством было это… Они ведь были так уверены в себе, да?
— Уверен был только один из них, — поправил его Фердинанд. — Древанхель.
— Что? Почему ты думаешь, что остальные не были уверены?
— Потому что остальные отказывались спорить, опираясь на доказательства. Они прибегали к глупым аргументам, призванным увести беседу в сторону и отвлечь окружающих от любых высказанных по существу мыслей.
С протяжным стоном Сильвестр усмехнулся в свой бокал и прорычал:
— Боги, как же меня это разозлило. «Разве вы не должны быть беспристрастны?» «Разве вы не просто защищаете своего брата и дочь?» Ты хоть представляешь, как мне хотелось перемахнуть через этот стол и врезать этим жалким неудачникам прямо в их тупые рожи?
Он ненадолго замолчал, а затем на его лице расплылась зловещая ухмылка.
— Похоже, теперь у меня как раз появится такой шанс, да?
Ответная улыбка Фердинанда была столь же зловещей.
— Действительно, так и есть.
— Правда? — Сильвестр оживился, широко распахнув глаза от удивления. — Я думал, ты спрячешь меня где-нибудь в безопасности, подальше от событий, например под Щитом Шуцерии, охраняющим основание Эренфеста. Ты действительно собираешься отвести мне активную роль?
— Это зависит от обстоятельств, — ответил он. Сделав долгий глоток вина, он спросил:
— Вильфрид присоединится к тебе?
— Будто я смог бы его остановить, даже если бы захотел, — фыркнул Сильвестр.
Улыбка Фердинанда стала ещё шире.
— Тогда у тебя действительно появится шанс выпустить свою ярость на этих высокомерных глупцов.
Сильвестр выглядел одновременно испуганным и заинтригованным.
— Ты задумал что-то по-настоящему злое, да? Ну да ладно. Я в деле. Так каков план?
Он поставил чашку и сцепил пальцы перед собой.
— Сначала вам обоим потребуется подписать магический контракт. Затем мне понадобятся ваши плащи.
Встреча с Люциусом прошла куда менее непринуждённо. Фердинанд примерно представлял, чего ожидать, когда Ауб Аренсбах вошёл в комнату для чаепития Александрии в сопровождении одних лишь последователей родом из Ланценавии. Даже жена его не сопровождала. Не было и его привычной улыбки с жизнерадостным видом. Остался лишь тот человек, которого Фердинанд впервые увидел в водном зеркале в ночь нападения Ланценавии. Насупленные брови, напряжённые расправленные плечи и слегка опущенные уголки губ делали его сходство с Фердинандом ещё заметнее. Сидя друг напротив друга, они почти казались зеркальными отражениями.
Когда подали чай, Фердинанд сказал:
— У вас были вопросы насчёт участия в диттере в качестве Ауба.
— Вот именно, — подтвердил он. — Я уже поговорил с рыцарями, которые учились в академии вместе с вами, о том, что вы делали во время турниров герцогств, так что имею общее представление. Однако по их рассказам выходило, что вы совсем не думали о защите своего сокровища. Это кажется нелогичным, особенно учитывая, что каждый год вы теряли своё сокровище.
— Это другое, — сказал Фердинанд и принялся объяснять. Когда он играл в частные игры за пределами турнира герцогств, его целью была победа, и нередко он её добивался. В таких случаях он всё же уделял внимание защите — по крайней мере, достаточно, чтобы сдерживать противников, пока не появится возможность захватить их сокровище. Но турниры были совсем другим делом. Будучи маленьким герцогством низшего ранга, Эренфест и так находился в невыгодном положении. Хуже того, значительная часть их учеников была верна Веронике и подрывала его авторитет или даже открыто бросала ему вызов, несмотря на его статус. Победа в турнире никогда не была возможна, поэтому он изменил условия своей победы. Вместо того чтобы переживать о защите сокровища в заведомо проигрышной битве, он демонстрировал свои способности, сея хаос среди других игроков и побеждая фаворитов.
— Возможно, мне и не удалось привести Эренфест к победе, — закончил Фердинанд, — но пока я учился на курсе рыцарей, Дункельфегер ни разу не занимал первое место.
Люциус медленно кивнул и пробормотал:
— Понятно. Да, это действительно на вас похоже.
— И что это, по-вашему, должно означать? — потребовал он, подняв бровь.
Люциус повторил это выражение.
— То, что вы из тех, кто способен сказать: «Мне всё равно, что я не победил, лишь бы вы проиграли».
Фердинанд фыркнул.
— Вы явно не слушали. Рыцари-ученики используют диттер, чтобы демонстрировать свои навыки. Устранение сильнейших противников разве не служит этой цели?
— Если навык, который вы пытаетесь продемонстрировать, — это способность бездумно бросаться в бой, не заботясь о безопасности того, что вы должны защищать, тогда да. — Он поднял руку, предупреждая возражения Фердинанда. — Впрочем, это не имеет значения. Я здесь, чтобы узнать о своей роли, которая, судя по всему, заключается в том, чтобы решать, будет ли условием победы моего герцогства победа в игре или что-то ещё, и вести за собой тех, кто последует за мной, чтобы добиться этой цели. Я правильно понял?
— Да, в целом вы всё верно подытожили, — признал Фердинанд. — Вы также всегда должны демонстрировать уверенность и следить и за союзниками, и за врагами. Сколько бы вы ни разрабатывали стратегию, по мере изменений на поле битвы вам всё равно придётся принимать решения под влиянием момента. Ни один план не выдерживает столкновения с врагом.
— По-моему, это не сильно отличается от сражений во время вторжения, — заметил Люциус.
— Естественно. Диттер по краже сокровищ — это имитация войны, в которой на кону стоят основания.
— Верно, значит, мне следует больше склоняться к защите своего сокровища, чем к атаке на противников. Думаю, теперь я в общих чертах понимаю свою роль. — Закончив говорить, он перевёл взгляд на инструмент блокировки звука.
Фердинанд подал знак сменить чай и велел его активировать. Когда Янрик вышел из зоны действия, Люциус прошипел, по всей видимости, сильное проклятие на языке Ланценавии, а затем встретился взглядом с Фердинандом.
— Расскажите мне, как мы уничтожим этих гадов.
Его кипящая ярость ничуть не уступала той, что охватила его в ночь вторжения Ланценавии. Фердинанд ожидал, что его эмоции будут сильнее, чем у обычного дворянина, но не предполагал, что они окажутся настолько чрезмерными. Эти идиоты с самого начала намекали, будто Люциус связан с Каосаифой, но замолчали, когда он предложил им отнять у него герцогство, и вместо этого сосредоточились на общей крови Люциуса и Фердинанда. Аренсбах никогда не находился в настоящей опасности. Никому из герцогства ничего не угрожало. По сути, если бы их план удался, Люциус остался бы совершенно невредим.
Так почему же он так распалился?
— Вы принимаете это куда ближе к сердцу, чем я думал, — заметил Фердинанд.
Люциус саркастически рассмеялся.
— Неудивительно. При всей вашей компетентности и уме вы совершенно глупы, когда дело касается семейных отношений.
Фердинанд открыл рот, чтобы возразить, но не смог вымолвить ни слова.
На губах Люциуса на одно биение сердца появилась усмешка, но затем его лицо снова потемнело.
— Вы думаете, я буду спокойно сидеть и смотреть, как эти stronzi пытаются казнить невесту моего двоюродного брата? Ни за что. Нельзя пытаться убить членов моей семьи и остаться в живых.
— Что?..
— Какая именно часть вам непонятна? — спросил Люциус, притворяясь, что не понимает. — Я заметил: вы слишком упрямы, чтобы замечать, что вы небезразличны людям?
Это звучало подозрительно похоже на то, что Карштедт сказал ему перед отъездом из Эренфеста. Ему не хотелось думать, что два года спустя он всё ещё усваивает тот же урок.
Собравшись с духом, Фердинанд ответил:
— Я удивлён, что вы так горячо переживаете за человека, которого считаете родственником, хотя познакомились с ним всего пару лет назад.
— Вы бы не удивлялись, если бы не были таким упрямым, — ответил он с озорной улыбкой. — Просто примите, что я ваш двоюродный брат и уже забочусь о вас.
У Фердинанда защипало в носу, и ему пришлось сглотнуть подступивший к горлу комок. Люциусу ничего не угрожало. Его герцогству тоже. Он мог промолчать, как Фрёбельтак. Мог перестать возражать после первого же выговора, как Лестилаут. Мог попытаться отдалиться от Александрии после того, как её обвинили в том, что она попала под влияние Каосаифы.
Люциус, однако, не увидел ни политического скандала, ни возможности. Он увидел своего двоюродного брата в беде и сражался за него до самого горького конца. Даже после того, как Местионора воплотилась в Розмайн, он не пытался использовать свою поддержку как рычаг давления ради политической или денежной выгоды. Он лишь хотел знать, как нанести ответный удар тем, кто выступал против Фердинанда.
Потому что он был его семьёй.
Фердинанд думал, что после того, как семья Майн приняла его, он уже должен был привыкнуть к этому чувству. Их отношения нельзя было сравнивать, и всё же он не мог не ощущать, как похожее тепло наполняет его грудь, едва не разрывая её.
— Очень хорошо, — сказал Фердинанд, с трудом проталкивая слова сквозь сжатое от волнения горло. Он снова сглотнул, прежде чем встретиться взглядом с Люциусом и добавить:
— Двоюродный брат.
Улыбка, расцветшая на лице этого дурака, была одновременно тревожной и сияющей, но на этот раз Фердинанд не почувствовал необходимости его одёрнуть. Впрочем, выражение продержалось недолго: вскоре свирепая жажда крови исказила его, придав лицу выражение, куда больше подходившее лицу, такому похожему на лицо Фердинанда.
— Мы ведь убьём их, верно? — спросил Люциус.
На его губах дрогнула сдержанная усмешка.
— Да, если только я не смогу уготовить им судьбу хуже смерти.
Люциус одобрительно кивнул.
— Но после того, что они пытались сделать, не думаю, что убить их будет достаточно.
— О? — спросил Фердинанд, приподняв бровь. — Похоже, у вас что-то на уме.
— Да. Я собираюсь покалечить их на долгие годы — возможно, на поколения, если заручусь вашей помощью.
Это заставило его задуматься. Уничтожить врагов — одно дело. Совсем другое — создать почву для недовольства.
— Объясни.
Первым шагом в плане Люциуса было лишить сахара герцогства, выступавшие против них.
— Они всё равно, конечно, смогут его достать, — пожал он плечами. — Возможно, кого-нибудь вроде Ауба Эренфеста или Ауба Коринцдаума удастся убедить продавать им его по подходящей цене. Уверен, они и на это согласятся, если Александрия и Аренсбах будут примерно раз в два года выпускать коллекцию новых рецептов на основе сахара.
— Как долго вы намерены держать мораторий? — спросил Фердинанд.
— Пока они не усвоят урок, — ответил он, снова пожав плечами.
— И как вы определите, что они его усвоили?
— Пока я не перестану злиться.
Следующая часть плана была куда разрушительнее.
— Наш метод сжатия маны, который я вам показал? Давайте распространим его в Дункельфегере, Эренфесте и Коринцдауме.
— А как вы не дадите ему распространиться в других герцогствах? К тому же он мог уже попасть к ним вместе с дворянами, вступившими в брак за пределами герцогства.
— Я не слишком беспокоюсь, — сказал он с беззаботной улыбкой. — Дворяне Юргеншмидта от природы скрытны и эгоистичны. Вы скорее предпочтёте придержать эффективный метод сжатия, чтобы выгоду получали только вы и, возможно, ваша семья. Для вас важнее получить преимущество над соседом, чем поднять его до своего уровня. То, что он до сих пор действительно не распространился за пределы наших двух герцогств, уже само по себе достаточное доказательство.
— А если кто-нибудь из ваших граждан решит его продать?
— Тогда, уверен, он запросит непомерную цену, а тот, кто его купит, будет защищать его ценой собственной жизни.
Метод всё ещё мог распространиться, но Фердинанд не мог отрицать логику этого человека.
— В таком случае вам следует брать плату со всех, кто захочет его изучить. Тогда они с гораздо меньшей вероятностью станут передавать его другим. Размер платы можно менять в зависимости от статуса.
Он объяснил структуру цен Розмайн на её метод сжатия, и Люциус согласился обсудить её с Венделин.
— Конечно, это даст нашим пяти герцогствам преимущество лишь на одно поколение, от силы на два.
Люциус наклонил голову.
— Почему вы так говорите?
— Потому что, как только кто-нибудь, знающий его, поднимется по высокой лестнице, он появится в Книге Местионоры. С распространением религиозных церемоний и приказом, обязывающим всех аубов владеть своей Мудростью, жители каждого герцогства получат к нему доступ, разве нет?
— Конечно, — признал он, — но не раньше чем через сотню лет или около того.
— ...Что?
— Вы забыли, что я присутствовал на встрече, где Зент сказал: только ваши три книги постоянно обновляются? Не знаю, как у остальных, но в моём экземпляре нет ничего о событиях, произошедших менее ста или ста пятидесяти лет назад. Насколько я понимаю, все, кроме вас троих, получают «обычную» Мудрость. Судя по всему, в ней почти никогда не бывает ничего более нового. Значит, им придётся ждать как минимум столетие, прежде чем они смогут заполучить мой метод сжатия — разве что через моей труп.
Вздохнув, Фердинанд постучал по столу, представляя последствия этого решения. Преимущество, которое метод сжатия даст их пяти герцогствам, невозможно было переоценить. Он не мог даже предположить, сколько времени потребуется остальным, чтобы вновь сократить разрыв, даже если метод постепенно распространится через браки и тому подобные пути. Не исключено, что низшие дворяне пяти герцогств получат столько маны, что дворяне других герцогств уже не смогут с ними сравниться, а их высшие дворяне превзойдут кандидатов в герцоги других герцогств с огромным отрывом — возможно, настолько, что даже окажутся вне пределов друг друга. Одного этого будет достаточно, чтобы ограничить число дворян, вступающих в брак за пределами пяти герцогств. Поскольку они будут производить на свет кандидатов в Зенты с гораздо большим запасом маны, король или королева, скорее всего, всегда будут происходить из одного из них ещё много лет. Это действительно нанесёт врагам пяти герцогств серьёзный ущерб на поколения вперёд.
Какое негодование это вызовет? Какой ответный удар они могут нанести? Смогут ли они вообще ответить? В Аренсбахе уже значительно увеличился запас маны, из-за чего его гражданам стало труднее находить партнёров схожего социального положения за пределами герцогства, но большинству жителей страны потребовалось несколько лет, чтобы это заметить. Проигравшие герцогства будут слишком заняты восстановлением внутренней стабильности, чтобы заметить неладное, пока не станет слишком поздно. Смогут ли они тогда связать эту разницу с методом сжатия маны, который от них скрывали, или же припишут её политическим неудачам, которые потерпят из-за предстоящего матча диттер? Они могут даже решить, что это результат божественного наказания Местионоры.
Как бы то ни было, даже если они установят истинную причину, месть Люциуса вряд ли вызовет такое же негодование, какое с самого начала гражданской войны зрело в разных уголках страны. В отличие от чистки, Люциус ничего не отнимал у проигравших герцогств. Они могли продолжать жить как прежде, пусть и с другим Аубом. Причинённая им боль проявится не сразу, что позволит избежать вспышки страстей, часто приводящих к взрывным конфликтам.
Фердинанду пришлось нехотя признать, что он испытывает некоторую гордость за способность своего двоюродного брата строить такие замыслы.
— Хорошо, — уступил он. — Я помогу. Вы скоро подготовите для Розмайн тот инструмент для удаления влаги?
Люциус кивнул, и Фердинанд продолжил:
— Тогда я продемонстрирую метод для Эренфеста, как только его доставят.
Люциус ухмыльнулся ему, но затем вновь посерьёзнел.
— Жаль, что во время диттера я не могу помочь ничем, кроме защиты своего сокровища. У меня гораздо больше маны, чем у остальных этих проклятых идиотов. Какая пустая трата!
Подперев подбородок рукой, Фердинанд несколько мгновений изучал своего кузена.
— Что? — потребовал ответа Люциус.
Фердинанд улыбнулся.
— Действительно, у вас довольно много маны. Возможно, вам не придётся выбирать между нападением и защитой.
Призвав штап, он сказал:
— Позвольте научить вас превращению штапа, которое позволит делать и то и другое. [Водяной пистолет].