…звёздами в Твоих волосах и дарованные Тебе Богом Тьмы, пока Твои глаза светятся сиянием королевы небес! Да будет благословенно Твоё имя, воплощение Местионоры!
* * * * *
— Наша богиня повелела нам связать наши звёзды, чтобы мы могли поддержать её Бога Тьмы в Александрии этим летом.
Я потрясённо уставилась на Хартмута. После того как моя госпожа отвоевала для меня право отправиться в Эренфест до церемонии звездного сплетения в настолько невероятном диттере, что Лейденшафт заплакал бы, а Ангриф запел, я не могла служить ей в полную силу, поскольку незамужней женщине из Дункельфегера не разрешалось входить в храм. Я также не могла выйти замуж за Хартмута, ведь тогда ему пришлось бы оставить пост главного священника, и поддержка нашей богини в храме ослабла бы. Когда мой бывший Ауб, Зент Вердекраф, которого воплощение Местионоры, да будет благословенно её имя, привела к Мудрости, объявил, что священники и священницы могут вступать в брак по своему желанию, я была вне себя от радости. Наконец-то! — подумала я. Этим летом я смогу связать наши звёзды и служить моей богине в полную силу!
Но теперь, когда моя мечта была почти достигнута, её жестоко вырвали у меня. В тот самый миг, когда я наконец смогла бы полностью посвятить себя моей госпоже, меня должны были отправить в далёкую страну, чтобы служить её Богу Тьмы. Дело было не в том, что я не уважала господина Фердинанда — или, точнее, Ауба Александрия. Не было мужчины лучше, чтобы быть рядом с моей богиней, и он явно поклонялся ей так же искренне, как Хартмут и я. Но я столько времени завидовала своему будущему супругу, не для того, чтобы потом служить Аубу.
И всё же, если это было повеление нашей богини, я с радостью ему последую.
Сама церемония звездного сплетения, как всегда, была чудесной: госпожа Розмайн даровала нам более сильное благословение, чем обычно, сказав, что это было в честь последней подобной церемонии, которую она проведёт в Эренфесте. Горько-сладкое чувство едва не довело меня до слёз, ведь её величие сияло слишком ярко, чтобы мои глаза могли это выдержать. Как Матиас и Лизелетта могли отвернуться от этого зрелища достаточно надолго, чтобы с такой любовью посмотреть друг на друга?
Прямо перед тем, как сойти со сцены, она бросила на нас с Хартмутом многозначительный взгляд, которого я, к своему великому стыду, не поняла. Впрочем, долго сокрушаться мне не пришлось: мой новоиспечённый супруг повернулся ко мне с той самой сияющей улыбкой, которая покорила всех девушек в академии, вложил мне в руку инструмент блокировки звука и сказал:
— Кларисса, моя дорогая, этой ночью, в честь нашей церемонии звездного сплетения, тебя ждёт самый чудесный сюрприз.
У меня едва не отвисла челюсть, а щёки вспыхнули жаром Лейденшафта. Как он мог говорить о таких вещах здесь, открыто, на глазах у всех этих людей?! Для встречи Грамматура с Бейшмахтом есть своё время и место, Хартмут!
И ещё — «чудесный»? Он был выдающимся служащим и наверняка провёл тщательные исследования, но не слишком ли сильно переоценивал свои ещё не опробованные навыки? К тому же, похоже, он ошибочно полагал, будто я с нетерпением ждала этого дня. И это было правдой, но моё желание никак не было связано с пламенем Бренвармме.
В его глазах вспыхнул озорной огонёк, и я поняла, что он дразнил меня своим выбором слов. От смущения щёки у меня вспыхнули ещё сильнее, пока он сопровождал меня из главного зала в ближайший зал для встреч. Корнелиус, Леонора, Ангелика и Дамуэль несли охрану снаружи. Корнелиус бросил на Хартмута брезгливый взгляд, но тот не обратил на него внимания и повёл меня внутрь, где наша богиня ждала нас одна.
При виде неё моё сердце подскочило к самому горлу, но прежде чем я успела поблагодарить её за прекрасное благословение, она подняла руку и сказала:
— Хартмут, Кларисса, в день вашей церемонии звездного сплетения я хочу даровать вам особое благословение.
Я едва не рухнула на колени прямо на месте, но одной лишь силой воли сохранила достоинство и почтительно преклонила колени перед ней. Дарованное ею благословение было слишком прекрасным для глаз смертных. Я чуть не плакала от его красоты. Как же недостойна я была получить такой дар от моей госпожи! Если бы все могли увидеть её величественный лик в искрящемся свете славного благословения, сиявшего подобно звёздам самого Штеррата в её волосах, дарованных ей Богом Тьмы, и заставлявшего её глаза, полученные от Богини Света, сиять собственным светом королевы небес, они познали бы божественность госпожи Розмайн — воплощения Местионоры, спасительницы Юргеншмидта, святой Эренфеста, будущего Ауба Александрии! Но нет, она решила оставить этот священный образ лишь для меня и моего мужа в эту священную ночь церемонии звездного сплетения!
В угасающем чёрно-золотом свете она одарила нас улыбкой, исполненной такой доброты и тоски, что она могла разбить сердце даже самому невозмутимому рыцарю, и молвила:
— А теперь отправляйтесь поддерживать моего Бога Тьмы, моего Эруахлерена, моего любимого Гедульрих, пока я не могу быть рядом с ним.
— Как прикажете, моя госпожа!
Мы с Хартмутом остались на празднестве и каждому, у кого были уши, рассказывали о чудесном зрелище — личном благословении, собственноручно дарованном нам нашей богиней. Ни один смертный художник не смог бы запечатлеть даже отблеск его красоты!
Празднество закончилось слишком быстро, и, когда Хартмут протянул мне руку, чтобы проводить меня в наше временное жилище в поместье его семьи, моё сердце попыталось вырваться из груди, а живот скрутило узлом. Когда мы прибыли в боковое здание, моя служанка искупала меня и отполировала с головы до ног. Доставая одежду на вечер, она слегка нахмурилась и спросила:
— Госпожа Кларисса, вы уверены, что хотите надеть именно это…?
— Конечно! — воскликнула я. Эти кружевные, обтягивающие предметы нижнего белья были единственным, в чём я была совершенно уверена этим вечером. Их разработала сама госпожа Розмайн, но об этом знали лишь несколько женщин, так что я не могла сказать правду. Официально их создала госпожа Виктория — вымышленная высшая дворянка, придуманная по образцу госпожи Элантры. Лизелетта руководила промышленностью, поскольку среди последователей госпожи Розмайн обладала лучшими навыками шитья и могла обсуждать дела с компанией «Гилберта» без присутствия нашей госпожи. Эти изделия, в которых творчески использовался сок гумки, пока не носили за пределами ближнего круга нашей госпожи: она планировала превратить их в тренд среди замужних женщин Александрии. Именно здесь этой зимой должны были вступить в игру Аннализа, Лизелетта и я, поскольку до того, как госпожа Розмайн сможет принять в этом участие лично, оставалось ещё два года.
Когда «лифчик» застегнули, я позволила слуге накинуть мне на плечи тонкое, как вуаль, «неглиже», а затем на меня надели подобающее платье. Я стояла перед зеркалом, гордо подняв подбородок: на мне была тайная вещь, созданная моей собственной госпожой. Но вся моя решимость растаяла, когда мне собрали волосы в небрежный пучок. В животе запорхали бабочки, и я почувствовала, как сердце забилось в горле.
Я первой вошла в общие покои, села на край кровати и уставилась на пару кубков на стоявшем рядом столе, пытаясь решить, что делать с руками. Сложить их на коленях казалось слишком скромным. Положить рядом с собой — будто я была ребёнком, сидящим на самом краешке стула. Убрать за спину — слишком расслабленно. Может, просто скрестить их, чтобы не беспокоиться? Нет, тогда я выглядела бы сердитой.
Прежде чем я успела решить, вошёл Хартмут, и я забыла обо всех тревогах насчёт рук. Закрыв за собой дверь, он не сделал ни шага дальше, а его привычная приятная улыбка померкла.
Я почувствовала, как от волнения меня начинает трясти. Я предложила ему брак, чтобы служить нашей богине. Я собирала для него сведения, чтобы доказать, что достойна служить ей. Я переехала в Эренфест, чтобы быть ей полезной. Я работала вместе с ним над различными экспериментами, зельями и магическими кругами, чтобы исполнить её волю. Каждое наше взаимодействие было сосредоточено вокруг госпожи Розмайн.
В этот миг самое основание наших отношений было разрушено. В этой комнате остались только мы с Хартмутом и то, что связывало нас без госпожи Розмайн.
Честно говоря, я не была уверена, что между нами вообще что-то осталось. Кем был мой муж за пределами своей преданности нашей госпоже? В начале нашего знакомства он казался мне жутковатым. Он едва меня знал, но уже был в курсе моего расписания. Теперь я понимала, что он просто настолько хорошо умел собирать сведения, но, несмотря на всё своё обаяние и благородное воспитание, ему недоставало такта, чтобы не дать мне понять, что он всё знает.
На первый взгляд Хартмут был безоговорочно предан нашей богине. Он мог с такой же лёгкостью превозносить её достоинства, как и я, но я также видела, как он отбрасывал свой пыл и доводил себя до полусмерти, исполняя свои обязанности. В то же время я видела и его мелочную сторону, когда он из чистого упрямства изводил посвятившего имя нашей госпоже. Он не проявлял милосердия к врагам и, я была уверена, с радостью подверг бы кого-нибудь пыткам, если бы это позволило добиться результата для нашей госпожи. С союзниками он мог быть столь же безжалостен, видя в них не людей, а набор навыков и оценивая их ценность по тому, насколько они полезны госпоже Розмайн. И всё же со мной он всегда был учтив. Но это не объясняло, что он чувствовал ко мне. Если убрать госпожу Розмайн из уравнения, что оставалось во мне в его глазах?
А что оставалось от него в моих глазах?
Спустя целую вечность его оранжевые глаза оторвались от моих и опустились на стоявшие рядом со мной кубки, отчего по моей спине пробежала струйка пота. По мере того как он приближался, пот выступал всё сильнее, но вместо того, чтобы потянуться за зельем, как я ожидала, он сел рядом со мной на кровать и опустил взгляд на свои колени. Его улыбка померкла, а сам он сложил руки на коленях.
Неужели он считал меня в чём-то недостаточной? Неужели мне не удалось разжечь в нём пламя Бренвармме?
Прошло несколько мгновений тишины. Он сцепил руки и непривычно хриплым голосом произнёс:
— Кларисса, я… хочу попросить тебя об одной эгоистичной услуге.
Я удивлённо уставилась на него. Неужели предупреждение моей матери о том, что некоторые мужчины хотят использовать инструмент Грамматура на мече Эйвилиба в первую ночь, и вправду было правдой? Я не думала, что когда-нибудь обязательно стала бы возражать против такого, но сделать это раньше всего остального… Я просто ещё не была готова.
Он глубоко вздохнул и сказал:
— Я хотел бы отложить призыв зимы.
Я моргнула.
— Что?
Он поморщился, медленно выдохнул и встретился со мной взглядом.
— Я так много о тебе знаю, но мне кажется, что я не знаю тебя. До того как познакомить тебя с нашей Богиней, я собрал о тебе все возможные сведения. Я работал вместе с тобой, служа ей. Но так и не узнал, какая ты за пределами службы. Если ты не против, сегодня ночью я хотел бы узнать тебя получше, а не призывать зиму.
Я снова застыла в безмолвии. Похоже, его тревожило то же, что и меня. Почему-то одного этого оказалось достаточно, чтобы я поверила: всё как-нибудь сложится.
— Я чувствую то же самое, — сказала я, тепло ему улыбнувшись. — Но зелья мы, конечно, всё равно выпьем.
— Конечно, — согласился он. — Но после этого, может быть, мы просто полежим в кровати и поговорим?
Я кивнула.
— Да. Но, как бы мне ни было тяжело произносить эти богохульные слова, пожалуй, нам стоит установить между собой правило: не говорить о нашей Богине. Иначе мы весь вечер будем превозносить её достоинства вместо того, чтобы узнать друг друга.
Его улыбка немного оживилась, и он кивнул.
— Согласен.
Он протянул руку мимо меня и взял кубок, а лесной запах его унишама окутал меня, заставив снова забиться успокоившееся сердце. Я столько раз чувствовала этот запах, но теперь, когда мы вдвоём лежали на кровати, он казался более интимным и пробуждал странные чувства где-то в глубине живота. Его лицо было так близко, что я невольно заметила, какой он красивый. И вдруг задумалась: а считает ли он красивой меня?
Выпрямившись, он протянул мне один из двух кубков. Мы одновременно осушили их и отставили в сторону. Мы уже достаточно долго были обручены и носили ювелирные изделия друг друга, поэтому зелье не вызывало резких одщущений, как тогда, когда я поцеловала его впервые, делая предложение.
Мы с Хартмутом лежали рядом, держась за руки, чтобы наша мана пассивно смешивалась, и разговаривали. Сначала мы рассказали друг другу о своём раннем детстве. Он уже знал о моих родителях, о том, что мой отец был рыцарем-телохранителем Зента Вердекрафа, и о том, как сильно я стыдилась своей неспособности стать рыцарем.
— Разве ты не принесёшь больше пользы как служащая меча? — спросил он. — Женщины-рыцари должны уйти со службы, когда заводят семью, но, как доказала Аннализа, ты сможешь вернуться на службу после того, как отлучишь нашего ребёнка от груди, если захочешь.
Я немного покраснела при словах «наш ребёнок» и кивнула.
— Да, я больше не стыжусь своей неудачи. Если уж на то пошло, именно благодаря ей я сейчас здесь. Иначе я бы никогда не решилась приехать в Эренфест и сделать тебе предложение, да и не смогла бы выполнить задание невесты.
Он нежно сжал мою руку, и на его губах появилась лёгкая улыбка.
— Когда ты приставила нож к моему горлу, я на мгновение подумал, что меня отправят на высокую лестницу. По пальцам одной руки можно пересчитать, сколько раз в жизни мне было настолько страшно.
Я неловко улыбнулась.
— Но к концу твоё сердце наверняка забилось быстрее, и тебя даже воодушевило, разве нет?
Он приподнял бровь.
— Сердце у меня и правда бешено колотилось, но нож тут совершенно ни при чём.
Не отводя от меня взгляда, он поднёс мою руку к губам и нежно поцеловал мои пальцы, отчего меня пробрала дрожь до самого нутра.
Он определённо не был мужчиной из Дункельфегера. Ходили слухи, что тамошние мужчины мечтают о том, чтобы на них возложили задание невесты, и с удовольствием отдаются во власть сильной женщины. Хартмут, при всей своей готовности творить зверства ради нашей госпожи, в глубине души был мягким человеком. Я никогда не забуду, как, столкнувшись с яростным магическим животным, он застыл от ужаса, и его пришлось силой зашвырнуть в ездового зверя госпожи Розмайн, чтобы вывести из опасности. Это было так мило!
Детство Хартмута отличалось унынием. Он был гением, родившимся в захолустном герцогстве и принадлежавшим к аутсайдерской фракции. Ему нравилось играть с Корнелиусом, который тоже был недоволен своим положением, хотя большую часть времени они проводили вместе, дерясь, пока их матушки ни о чём не подозревали. Ни у одного из мальчиков не было стремлений, но довольство Корнелиуса посредственной жизнью шло вразрез с желанием Хартмута найти хоть что-нибудь, что придало бы цвет его скучному существованию.
Теперь я прекрасно понимала, почему он был так предан госпоже Розмайн. Она была единственным, что нарушало его однообразную жизнь, и каждый раз, когда ему казалось, что он наконец разгадал её, она снова превосходила все его ожидания.
В какой-то момент я задумалась, не влюблён ли он в неё, но вскоре отказалась от этой мысли. Было очевидно, что он относился к ней так же, как люди относятся к богам, — как к существу, недосягаемому для смертных рук. Если бы узор сложился иначе, госпожа Розмайн осталась бы со своей родной семьёй и была обручена с Хартмутом, думаю, он впал бы в отчаяние. Это было бы всё равно что возвысить низшего дворянина до Ауба. Он не смог бы дать ей всё необходимое для достижения её целей и настоящего счастья.
— В детстве я и представить не мог, что окажусь там, где нахожусь сейчас, — сказал Хартмут, закончив рассказывать о своих ранних отношениях с Корнелиусом. — Я навсегда благодарен за то, что меня направили на этот путь. Даже храм… Я так многому научился и понял, насколько огромен наш мир. Перед Богами мы, может быть, всего лишь муравьи, но они дали нам муравейник, уходящий в глубину гораздо дальше, чем я мог представить.
Меня тронуло изумление в его глазах, и я крепче сжала его руку в своей, попросив рассказать об открытиях, которые он сделал. Ему приходилось тщательно подбирать слова, поскольку многие из его открытий в той или иной степени касались госпожи Розмайн, а мы договорились не говорить о ней, но он с восторгом рассказывал о них и о том, как каждое из них меняло его представление о мире. Я невольно увлеклась его восторгом и постепенно начала тонуть в его тёплых оранжевых глазах.
Так вот какой он, Хартмут, думала я про себя, пока мы разговаривали всю ночь.
Утром мы разошлись, чтобы подготовиться к отъезду в Александрию, а пока моя слуга помогала мне надеть платье, она разочарованно вздохнула.
— Неужели его взгляд был настолько прикован к Местионоре, что он не заметил перед собой Гедульрих?
Я покачала головой, хотя в её словах была доля правды.
— Нет, мы решили, что отношения между мужчиной и женщиной должны развиваться медленно.
— Что ж, полагаю, вы не могли толком узнать друг друга, пока он находился в храме.
Я запретила ей делать какие-либо дальнейшие замечания по поводу моих отношений с Хартмутом и закончила приготовления.
Госпожа Розмайн проводила нас в зале телепортации, передав Хартмуту стопку книг для господина Джервазио и велев узнать его мнение о каждой из них, а также не сообщать об этом заранее Аубу Александрии. Мы с Хартмутом переглянулись. Мы оба знали, что это спровоцирует очередную стычку между нашей госпожой и её богом тьмы. Но всегда было прекрасно видеть, как она наносит решительные удары самому Повелителю Зла, поэтому мы с радостью подчинились её приказу.
После телепортации в дворянскую академию мы вышли из общежития Эренфеста и, миновав две двери, оказались в комнате для чаепития Александрии, где нас ждал Юстокс. Общежитие было оформлено не так, как общежитие Эренфеста, а в его стиле чувствовалось влияние Веркштока, Шарфера и Центра. Юстокс вручил нам броши цвета роскошных волос нашей госпожи и повёл через жутко пустую общую комнату к залу телепортации. Всё это время Хартмут рассказывал ему о событиях, произошедших в Эренфесте после отъезда Ауба Александрии.
Когда мы прибыли в Александрию, нас встретили несколько рыцарей-телохранителей во главе с новым заместителем командующего Калибаном.
— Добро пожаловать в Александрию. Я Калибан, заместитель командующего рыцарского ордена. Рад познакомиться с лучшими служащими нашего будущего Ауба.
По крайней мере, так он сказал, но его фиолетовые глаза сурово прищурились, словно мы вызывали у него подозрения. Если уж на то пошло, именно его следовало подвергнуть проверке! Мы годами служили нашей Богине, тогда как он лишь ненадолго с ней встречался.
После того как мы поприветствовали его в ответ, он сказал:
— Позвольте поздравить вас с недавней церемонией звездного сплетения.
— Ах, и какая это была церемония звездного сплетения! — вздохнула я. — Мне казалось, что наша Богиня никогда ещё не выглядела столь сияющей, как тогда, когда на сцене даровала благословение, превосходившее все прежние благословения на подобных мероприятиях, в качестве прекрасного прощального подарка Эренфесту.
— Именно так, Кларисса, — согласился Хартмут. — Весь зал был наполнен величием её благословения. Никто из присутствующих никогда не видел ничего подобного! Чёрный Свет заполнил комнату, словно собственный плащ Бога Тьмы, а золотые искры Света сияли на его фоне, подобно настоящим звёздам! И всё же это померкло перед благословением, которое она даровала нам сразу после.
— Да, благословением, предназначенным только для нас! — воскликнула я. — Очи мои никогда не видели столь величественного зрелища — оно было почти слишком прекрасным для смертного взгляда, но я всё же его увидела! То, что Боги решили пройти по этой земле через госпожу Розмайн, воплощение Местионоры, спасительницу Юргеншмидта, святую Эренфеста, проводника к Мудрости и обладателя Грутриссхайта, — само собой разумеется! Какой ещё сосуд мог оказаться достоин такого великолепия? Никакой, говорю я! Никакой!
— Ах, дорогая Кларисса, разве тебя не тронула печаль в её исполненных любви глазах, когда своим мелодичным голосом она велела нам служить господину Фердинанду, пока мирские обстоятельства не позволяют ей быть рядом с ним?
Юстокс оживился и спросил:
— Она сказала именно это?
— Я никогда не забуду этих слов — они навеки запечатлелись в моём сердце! — сказала я. — «А теперь ступай и поддержи моего Бога Тьмы, моего Эруахлерена, моего возлюбленного Гедульрих, пока я не могу быть рядом с ним». Ах, эта душераздирающая тоска была почти невыносима! Никогда прежде я не видела столько красоты в таком море боли! О, я нахожусь в том самом положении, о котором мечтает моя Богиня! Я недостойна!
Усмехнувшись про себя, Юстокс достал свой диптих и сделал пару пометок, пробормотав:
— Понятно. Понятно. Её возлюбленный Гедульрих, значит? Полагаю, после того как она покрыла его всем этим льдом, она возомнила себя Эйвилибом.
Взгляд Хартмута заострился, когда он услышал эту новую информацию, но сам он никак не отреагировал и продолжил превозносить божественность нашей госпожи.
Когда мы приблизились к кабинету, Калибан повернулся к Юстоксу и спросил:
— Есть способ заставить их замолчать?
Юстокс пожал плечами.
Этой возможности нам хватило, чтобы начать перечислять все чудеса госпожи Розмайн, начиная с её благословения во время крещения. Хартмут как раз объяснял, как Боги заботились о её росте, даже когда она целый год находилась в юреве, — и тут мы вошли в кабинет.
— Хартмут, Кларисса, — сказал Янрик, глубоко нахмурившись, — вижу, вы по-прежнему полны энергии. Как удачно. Калибан с радостью отведёт вас на тренировочную площадку, где Экхарт тренирует всех по программе тренировок Ауба Александрии. Наш командующий рыцарским орденом вполне способен продолжить с вами тренировки господина Бонифация, пока вы будете выплёскивать излишки энергии. Возможно, после этого вы сможете сосредоточиться и не мешать остальным.
— Приносим свои извинения. Мы немедленно приступим к работе, — сказала я, пока Хартмут бросал на него зловещий взгляд, а Янрик отвечал ему тем же. Я не знала, какая история связывала этих двоих, но за всё время, что я их знала, они никогда особо не ладили.
На следующее утро, ступив на территорию храма, я ощутила прилив восторга. Мне казалось, будто я только что завладела сокровищем противника в диттере. Наконец-то я могла отправиться куда угодно, куда требовалось моей госпоже! Когда мы вошли в залы, нас встретили двое священников в сером и назвали Хартмута главным священником. Судя по всему, эти мужчины прибыли из Эренфеста.
— А, Фран и Фриц, — сказал Хартмут. — Вы пропустили великолепнейшее зрелище! Во время церемонии звездного сплетения госпожа Розмайн даровала потрясающее благословение! Конечно, оно померкло перед несравненной красотой благословения, предназначенного лишь нам с женой.
Я слегка покраснела, осознав, что он впервые назвал меня своей женой, но вскоре пришла в себя и присоединилась к его рассказу о даре госпожи Розмайн, предназначенном только для нас.
Разумеется, когда мы добрались до покоев Ауба Александрии, мы замолчали. В конце концов, нельзя превозносить Гедульрих перед Эйвилибом. Однако его поручения доказывали искренность его преданности ей. Моё сердце воспарило при мысли о том, что я смогу повсюду в бывшем Центре превозносить добродетели нашей Богини. Эти простые смертные наверняка разрыдались бы, увидев её, когда в тот день, когда Шуцерия опустит свой щит, она сойдёт на эту землю!
Когда мы вошли в зал, я на мгновение остолбенела, увидев господина Джервазио. Я мельком видела его во время битвы за Аренсбах, но теперь впервые смогла рассмотреть как следует. Всё было именно так, как я слышала: он был близнецом Ауба Александрии, только на двадцать лет старше и с белыми волосами вместо ледяных голубых. Вероятно, этот мужчина был кровным отцом Ауба Аренсбаха, хотя официально это не подтверждалось. Впрочем, я не знала, как именно связаны между собой все трое, лишь понимала, что они явно родственники. Подозреваю, у Хартмута были свои теории, но он ничего о них не говорил и уж тем более не делился ими со мной. Впрочем, он наверняка разузнал об их связи, ведь однажды Ауб Александрия свяжет свои звёзды с нашей госпожой.
Как и было велено, Хартмут немедленно передал книги, присланные госпожой Розмайн, и я заметила в сияющем взгляде господина Джервазио выражение человека, готового с лёгкостью уверовать. Убедить его в величии нашей Богини не составило бы труда. Пока Ауб отошёл поговорить с Аннализой, мы с Хартмутом набросились на него.
К тому времени, как Ауб Александрия вернулся, господин Джервазио уже почти осознал истинное величие нашей госпожи.
Следующие несколько недель мы с Хартмутом путешествовали по Центру под видом обследования земель и собеседований с местными жителями, чтобы определить, где разместить особняки гибов и кого порекомендовать на соответствующие должности. На выполнение нашей миссии у нас было не так много времени, поэтому приходилось действовать быстро. Разумеется, после того как дворяне увидели древний ритуал, проведённый госпожой Розмайн и Аубом Александрией, большинство из них стало почитать её — зрелище, которого мне было суждено навсегда лишиться и из-за которого мне хотелось вырвать глаза у недостойных идиотов, созерцавших его и всё же решивших выступить против неё. Чтобы они начали целовать землю, по которой она ступала, потребовалось бы немного больше убеждений, но мы с Хартмутом были уверены, что сумеем добиться этого к зиме.
Подстрекать идиотов, очевидно не ценивших собственные жизни, строить планы против госпожи Розмайн осенью было деликатной работой, которую лучше оставить такому мастеру, как Хартмут. Мне оставалось играть роль человека, который в нужный момент и перед нужными людьми невзначай выдавал сведения о господине Джервазио, а он осторожно тянул за различные нити, манипулируя антиаубской фракцией и заставляя её действовать так, как было нужно ему. Я поддерживала связь с Янриком, чтобы быть в курсе того, что несогласные говорили «господину Джервазио», и заодно передавала ему советы Хартмута, побуждая их действовать по его плану. Эти двое могли не ладить, но, работая вместе, они были пугающе эффективны.
Каждую ночь, когда это было возможно, мы с Хартмутом делили одну комнату, хотя по-прежнему не спешили призывать зиму. Вместо этого мы продолжали узнавать друг друга. Это не означало, что наши отношения между мужчиной и женщиной совсем не развивались. Мы, конечно же, продолжали делиться маной. Сначала это происходило через соприкосновение рук. Затем он стал обнимать меня во время наших разговоров. Вскоре после этого он начал играть с моими волосами, позволяя своей мане скользить по моей коже головы, словно пламя Бренваррмме, хотя я всё ещё не чувствовала себя готовой позволить ему поглотить меня.
В ту ночь, когда нам пришлось принять второе зелье синхронизации, я выпила всё из своей чашки, после чего он забрал её у меня, поставил на стол и взял моё лицо в свои изящные руки. Я не слышала ничего, кроме гулкого стука крови в ушах, а пересохшее горло сжалось вокруг сердца, когда он медленно приблизился. Он замешкался, когда наши губы оказались на расстоянии волоска друг от друга, и тогда, собрав всю свою храбрость, я сама сократила это расстояние.
В первый раз, когда я поцеловала его, я думала лишь о совместимости маны. Я не заметила ничего другого — ни мягкости его губ, ни того, как мило они дрожали. После месяца смешения маны и двух принятых зелий синхронизации его мана приобрела лёгкий сладковатый вкус, и каждый раз, когда нам приходилось отрываться друг от друга, чтобы перевести дух, мне хотелось ощутить её снова.
Когда его рука скользнула вниз по моей шее к плечу, я отпрянула, отчего он отшатнулся, словно обжёгшись.
— Прошу прощения, — выдохнул он. — Похоже, я позволил себе увлечься.
— Н-нет! — запинаясь, сказала я. — Я просто…
Вздохнув, я обхватила голову руками и застонала. Что бы я теперь ни сказала, это уже ничего не изменило бы. Чары рассеялись, и настроение было безнадёжно испорчено.
— Прости, Хартмут. Я просто нервничаю.
С грустной улыбкой он отвёл прядь моих волос от лица и сказал:
— Всё в порядке. Если честно, я тоже нервничаю. Давай просто подождём, пока мы оба не будем готовы.
Это означало, что он был готов, а проблема заключалась во мне. Зачем я именно тогда отстранилась?! Да, было немного щекотно, но это вовсе не повод вот так его отвергать!
Упав духом, я легла в постель, и, к моему удивлению, Хартмут устроился позади меня и обнял. Я думала, что он останется на своей стороне кровати или, хуже того, уйдёт в другую комнату, но этот небольшой жест развеял тревогу, и я, улыбнувшись про себя, накрыла его руку своей и погрузилась в сон.
В конце лета мы вернулись в замок, чтобы встретиться с господином Фердинандом и доложить о результатах. Ауб выглядел как обычно, но лица трёх его самых доверенных последователей были напряжены. Ознакомившись с нашим отчётом и дав своё одобрение, Хартмут осмелился спросить, что произошло за время нашего отсутствия.
Вздохнув, Ауб Александрия постучал пальцем по виску и сказал:
— Я пробуду в Александрии дольше, чем планировал.
Мы с Хартмутом широко распахнули глаза. Наверняка госпожа Розмайн пребывала в полном смятении.
— А как же церемония помолвки? — спросил он.
— Разумеется, она всё равно состоится, — сказал он, — но мне придётся задержаться ещё ненадолго, чтобы уладить кое-какие дела.
Он передал нам обоим инструменты блокировки звука и объяснил:
— Джервазио отправится в дворянскую академию на пару недель. Я останусь здесь, пока он не вернётся, чтобы снова отбывать наказание.
— Многие знают, что он уезжает? — спросил Хартмут.
— Всем в замке сообщат, когда он отправится в путь. Лишь вы, Аннализа и посвятившие мне имя будете знать, куда именно он направляется.
С привычной улыбкой Хартмут сказал:
— Мы можем обратить это в свою пользу. Распространим среди антиаубской фракции слух, будто господин Джервазио исчез, чтобы напугать их. Тогда они с большей вероятностью поспешат перейти к действиям, а когда он вернётся — особенно если это совпадёт с вашим отъездом обратно в Эренфест — бросятся в нашу ловушку.
— Хорошо, — сказал Ауб Александрия. — Так и сделайте. Если успеете всё закончить вовремя, я разрешу вам вернуться в Эренфест и присутствовать на церемонии помолвки.
Услышав это, нас с Хартмутом уже ничем нельзя было остановить.
Мы подтвердили у наши контакты в Центре, что господина Джервазио действительно больше нет в Александрии и никто не знает, куда он отправился. Несогласные отреагировали точно так, как мы и предсказывали, заметавшись после исчезновения выбранной ими марионетки.
Через две недели после его отъезда господин Джервазио вернулся, и Янрик отправил антиаубской фракции письмо, намекая, что господин Джервазио с помощью Ауба Аренсбаха едва сумел вернуться после того, как сорвал замыслы Ауба Александрии. Письмо заканчивалось указанием предполагаемой даты отъезда Ауба и предложением воспользоваться его отсутствием.
С этого дня мы с Хартмутом оставались в храме, а неделю спустя господин Фердинанд вернулся в Эренфест. Ловушка захлопнулась ещё через пять дней.
Члены антиаубской фракции прибыли в храм, где господин Джервазио, действуя по приказу господина Фердинанда, встретился с ними в одном из залов для встреч. Беседа началась достаточно вежливо, но вскоре приобрела характер государственной измены, когда установили звуковой барьер. Стоило ему намекнуть, что он, возможно, знает, как захватить основание при поддержке Ауба Аренсбаха, как они начали подбивать его действовать, пока Ауб отсутствовал.
Разумеется, мы знали об этом, потому что под одеждой у господина Джервазио было спрятано звукозаписывающее устройство, которое он предъявил нам, выйдя наружу. Больше нам ничего не требовалось.
Когда мы вошли в комнату, то обнаружили вероломных негодяев, уже связанных светящимися путами. Судя по всему, господин Джервазио решил не терять времени, как только получил доказательства, которые господин Фердинанд приказал ему добыть.
Они узнали нас по недавним инспекциям Центра, и один из них закричал Хартмуту, утверждая, что «тот пленник» сошёл с ума и связал их.
— Ну, этого мы допустить не можем, — сказал Хартмут. — К сожалению, я не способен подавить его с помощью магии. Более того, сейчас это могут сделать лишь два человека, и оба находятся в Эренфесте. Но, возможно, мне удастся во всём разобраться. Можете рассказать, что довело его до безумия? Зачем вы вообще с ним встречались?
Господин Зигмунд, главный связной между антиаубской фракцией и господином Джервазио, забился на полу и выплюнул:
— Я уже некоторое время разговаривал с ним как человек, тоже прибывший из Аренсбаха, и, должно быть, он решил, что может мне доверять, потому что предложил отнять основание у Ауба Александрии, если мы окажем ему помощь. Когда мы отказались, он связал нас. Прошу, вы должны освободить нас и помочь нам свергнуть этого преступника!
Хартмут изумлённо округлил глаза и повернулся ко мне.
— Кларисса, ты можешь поверить в то, что сейчас услышала?
Прикрыв рот рукой, я покачала головой и сказала:
— Не могу. Это слишком сильно отличается от того, что было сказано под звуковым барьером.
Когда дворяне начали возражать, я достала магический инструмент для записи звука и воспроизвела их разговор с господином Джервазио.
— Надо же, — сказала я, — это совсем не похоже на то, что вы только что нам рассказали.
— И правда, — согласился Хартмут. — Напомни мне, Кларисса: какое наказание ждёт тех, кто столь глупым образом восстаёт против своего Ауба?
Их лица побледнели, но господин Эммерих, ранее живший в Классенбурге, воскликнул:
— Постойте! Разве вы не проповедовали нам о милосердии госпожи Розмайн, которое она проявляет даже к сиротам?
На лице Хартмута расцвела сияющая улыбка.
— И правда, она милосердна. Но как она может проявить милосердие к тем, кто восстал против её бога тьмы, которого она любит больше всех на свете? Тем, кто ищет спасения от последствий подобной глупости, придётся пойти на крайние меры, чтобы доказать свою верность.
Я кивнула в знак согласия.
— Вам нужно сделать что-нибудь такое, что навсегда лишит вас возможности предать её снова.
Их лица продолжали бледнеть, пока они переглядывались, а через мгновение Эммерих с обречённым вздохом кивнул.
— Я… отдам своё имя госпоже Розмайн.
Улыбка Хартмута стала ещё ярче, когда он наклонился к нему. Но затем улыбка исчезла, а его глаза начали переливаться всеми цветами радуги.
— Что заставляет тебя считать себя достойным отдать своё имя нашей Богине?
Эммерих хрипло застонал, когда подавление Хартмута сдавило ему горло, а находившиеся поблизости застонали и попытались сжаться в комок.
Я заворожённо смотрела на это зрелище и удивлялась, как можно одновременно испытывать леденящий страх и ощущать жар Бренвармме.
Наконец Хартмут сдержал свою ману и призвал рыцарский орден, чтобы тот увёл предателей и предал их суду после возвращения Ауба.
В тот вечер я распустила волосы для Хартмута, а на следующий день он поздно явился на работу.