Фердинанд, как всегда, выпил за завтраком чашку чая Гедульрих, но, когда Юстокс начал наливать ему вторую чашку, Фердинанд вопросительно приподнял бровь.
— Сегодня выпуск госпожи. Впервые её волосы будут собраны.
Он уже видел её с собранными волосами, так что это не должно было стать для него таким уж шоком, как ожидал Юстокс. Однако дело было не в этом.
— И вы думаете, что из-за этого я сделаю что-нибудь неподобающее?
— Нет, но, думаю, с собранными волосами и в парадной одежде она будет привлекательнее, чем когда-либо прежде. Разве вы не предпочли бы сохранять спокойствие, сопровождая её?
Фердинанд выпил чай.
После завтрака он читал в своей комнате, чтобы не мешать студентам и их родителям, пока не настало время готовиться. Юстокс особенно тщательно готовил его, потратив на это гораздо больше времени, чем обычно. Казалось, прошли годы, прежде чем Фердинанд наконец оказался облачён в парадную одежду.
Парадный наряд окрасили в более тёмный зелёный цвет, символизировавший его скорый уход с должности Ауба. Он всё ещё был на несколько оттенков светлее одежды, которую Фердинанд обычно носил в Эренфесте, чтобы выделяться на фоне его тёмно-синего плаща. Благодаря этому вышивку можно было выполнить более тёмным золотом, сочетавшимся с цветом глаз Розмайн. Наряд был не таким роскошным, как тот, что он надевал на церемонию помолвки, но так было задумано. Будучи Аубом, он неизбежно привлекал бы внимание, однако хотел направить его на Розмайн — и потому, что сегодня был её выпуск, и потому, что вскоре она займёт его место.
Сегодня днём это не должно быть слишком сложно, — подумал он. Она будет самой красивой женщиной среди присутствующих, особенно в платье, в которое Тули вложила все свои силы.
Наконец пришло время покинуть комнату, и Фердинанд спустился в общую комнату и стал ждать Розмайн. Когда он пришёл, с ним поздоровались несколько родителей и сопровождающих, которые тоже ждали своих партнёров. Это хотя бы помогло скоротать тянувшиеся словно дни секунды, пока наконец не начали прибывать выпускники.
Его сердце подпрыгивало всякий раз, когда он слышал, как по лестнице разносилось эхо шагов, и тут же падало, если это были не шаги Розмайн. Ему было трудно сохранять ровный тон, продолжая принимать приветствия — теперь уже и от выпускников.
Один из студентов как раз приветствовал его, когда вдруг перебил себя судорожным вдохом. Фердинанд тут же обернулся, и сердце его бешено забилось.
Окружающие разговоры отошли на задний план, когда он увидел свою любимую. Шедевр Кунцзил стояла у подножия лестницы, сияя ярче Богини Света, а её улыбка была такой же тёплой, как лучи Лейденшафта. Длинные волосы цвета ночи исчезли, спрятавшись в пучке из затейливых кос, зато её глаза сияли звёздами Штеррата. Гедульрих припудрила ей щёки и окрасила губы своим благородным цветом. Наряд для танца посвящения переливался божественным жёлтым цветом Шуцерии и кружился вокруг неё с каждым изящным шагом, словно воплощая благословение ветра.
Когда она приблизилась, его окутал дурманящий аромат унишама, и ему до боли захотелось поднести прядь её волос к губам. Увы, ему придётся ждать ещё один сезон, прежде чем он снова получит такое право.
— Ну? — донёсся до него её мелодичный голос. — Что ты думаешь?
— ...Неплохо, — только и смог он сказать.
Её смешок заглушил внезапный гул, едва не оглушивший его после того, как его вырвали из того безмолвного мира. Он вспомнил, что находится в общей комнате общежития, окружённый десятками людей. За исключением совсем немногих смельчаков, осмелившихся открыто застонать в ответ на его слова, все вокруг с жадным любопытством уставились на него и Розмайн, визжа, судорожно втягивая воздух и издавая прочие недостойные звуки. Постаравшись не обращать на них внимания, он протянул Розмайн руку и сопроводил её в аудиторию смотреть танец меча. Они не обменялись ни единым словом, но лёгкое прикосновение большого пальца и пульсация маны говорили за них.
Оставалось лишь поблагодарить Юстокса за его предвидение. Иначе он вряд ли пережил бы это.
Фердинанд не знал, кто исполнял танец меча и как именно: женщина рядом с ним полностью завладела его вниманием. Он ощущал лишь присутствие её маны, вдыхал лишь сладость её унишама и видел лишь её ослепительную улыбку. Она захлестнула его, и он утонул в ней с головой.
Казалось, прошло всего несколько мгновений, как она вместе с другими кандидатами в герцоги направилась на сцену, чтобы исполнить танец посвящения. Как только Розмайн перестала быть рядом, чары рассеялись, и он впервые огляделся вокруг.
Напряжение в аудитории было почти осязаемым, и с места у сцены Фердинанду казалось, что каждый зритель словно сидит на краешке своего места. Некоторых сковывал страх, но большинство охватывало предвкушение: всем хотелось увидеть, что будут делать два воплощения Богини, исполняя танец посвящения.
Фердинанд и сам не знал, чего ожидать, но пока Боги не заберут Розмайн, всё будет хорошо. Впрочем, он сомневался, что они станут это делать. У них уже был свой Зент, а основание оказалось достаточно наполнено. У них не было причин вмешиваться.
Исполнители танца посвящения начали шествие на сцену; впереди, сопровождая Ханнелору, шёл Вильфрид в чёрном одеянии. Фердинанда до сих пор поражало, что кандидата в герцоги из Эренфеста выбрали на роль Бога Тьмы. А что этим кандидатом оказался именно Вильфрид? Невероятно. В предыдущем плетении мальчик был практически бесполезен: едва справлялся со своим дебютом, не мог принять хоть сколько-нибудь рациональное решение и даже написать что-то, напоминающее отчёт.
Поскольку Фердинанд принимал другие решения, Вильфрид не только пошёл по более благоприятному пути — сам Эренфест поднялся в рейтинге выше, чем Фердинанд когда-либо мог себе представить.
Я пережил два плетения и оба раза в итоге покидал герцогство, но всё же сумел сдержать обещание, данное отцу. И всё же теперь я защищаю не только Эренфест. Я защищаю счастье своей семьи.
Наблюдая, как Розмайн поднимается на сцену, Фердинанд невольно увидел перед мысленным взором ужасный образ — высоченного чудовища из волос, усеянных всевозможным безвкусным декором. Ему хотелось покачать головой, чтобы отогнать это жуткое воспоминание, но одного взгляда на невесту оказалось достаточно, чтобы рассеять его неловкость.
В этом плетении обстоятельства сложились совершенно иначе. Он больше не ждал своей гибели, а, напротив, с нетерпением предвкушал, как присоединится к семье, чья ослепительная любовь друг к другу могла лишить его зрения. Розмайн была здорова, и ему не приходилось каждое мгновение беспокоиться о том, не вознесётся ли она по высокой лестнице. А главное, его Гедульрих знала его — всего целиком — и всё равно приняла и полюбила его.
Неужели мне позволено столько счастья?
Семь кандидатов в герцоги опустились на колени. Напряжение в воздухе резко возросло. Зрители задержали дыхание. Густая тишина давила на всех.
— Я тот, кто возносит молитвы и благодарность Богам, создавшим этот мир, — начал Вильфрид.
Все семеро танцоров одновременно поднялись и закружились, не обращая внимания на вспыхнувший под ними магический круг. Зрители начали перешёптываться, и обрывки бесед, которые слышал Фердинанд, сводились к слухам о том, как танец посвящения с двумя божественными аватарами будет выглядеть в сравнении с танцем Эглантины, которая «всего лишь» соответствовала требованиям, чтобы стать кандидатом в Зенты.
Все перешёптывания оборвались судорожными вдохами, когда из круга вырвались два столпа света, поглотив Розмайн и Вильфрида. Однако спустя несколько мгновений разговоры возобновились с новой силой, поскольку вокруг Ханнелоры не появился третий столп. Настоящим воплощением богини она, возможно, и была, но семью цветами не обладала.
Это не имело значения. Важно было другое: пока Розмайн кружилась, Боги снова признали её. Фердинанд сидел на краешке своего места, дыхание застыло у него в горле, пока он не сводил глаз с женщины, окутанной ослепительным светом.
Не делай этого, Эрвермен, — мысленно умолял он бывшего бога. Не забирай её у меня снова.
Громче звуков инструментов, голосов певцов и гомона толпы были полные боли крики Розмайн, эхом раздававшиеся у него в голове. При каждом изящном движении руки его невесты он видел, как Розмайн в агонии размахивала рукой. В каждом изящном повороте ему виделась Розмайн, извивающаяся на земле, пока её тело разрывалось изнутри.
Не делай этого снова, Эрвермен. Прошу, не делай этого снова.
Что он мог сделать, если Боги всё-таки заберут её? У них уже был свой Зент, так что у Фердинанда больше не было рычагов для торга, которыми он располагал в предыдущем плетении. Ему пришлось бы прибегнуть к более прямому подходу.
Пальцы скользнули по его мешочку, нащупывая трубки, принесённые на всякий случай. Если они снова заберут Розмайн, Фердинанд снова возьмёт Эрвермена в заложники, будь что будет.
Исполнители танца посвящения опустились на колени, когда танец подошёл к концу, и вслед за затихающей музыкой разнёсся звук скрежета камня о камень. Все затаили дыхание: зрители — ожидая, не поднимется ли кто-нибудь по лестнице, а Фердинанд — не исчезнет ли Розмайн. После мгновения, растянувшего нить Дрефангуа почти до разрыва, семь кандидатов в герцоги поднялись и начали спускаться со сцены, и лишь двое едва взглянули на вход в Сад Начал. Когда последний покинул сцену, круг исчез, а статуи вернулись на свои прежние места, перекрыв путь к Эрвермену.
Фердинанд встретил Розмайн у подножия лестницы, и, когда её маленькая рука легла на его ладонь, обручи, сжимавшие ему грудь, ослабли, позволяя ему дышать. Она всё ещё была здесь, всё ещё жива, всё ещё в безопасности.
Когда все вернулись на свои места, Зент в мантии главы храма вышел на сцену и, обращаясь к зрителям, протянул обе руки.
— Итак, мы стали свидетелями выпуска первых двух кандидатов в Зенты. Когда придёт время выбирать следующего Зента, они смогут исполнить танец посвящения на конференции герцогов, чтобы заручиться одобрением Богов, при условии, что к тому моменту у них не будет основания. Благодаря возобновившемуся вниманию к религиозным церемониям в ближайшие годы мы наверняка увидим гораздо больше кандидатов в Зенты.
После ещё нескольких замечаний он отпустил всех, и они отправились на обед.
Для большинства выпускников следующие полколокола станут возможностью в последний раз отдохнуть и насладиться атмосферой своих общежитий. А для тех, кто исполнял танец меча, как Катарина, или танец посвящения, как Розмайн, это будет суматошное время: им придётся наскоро съесть всё, что они успеют, прежде чем их отправят наверх, в комнаты, переодеваться в парадную одежду. Поэтому Фердинанд едва успел обменяться с Розмайн парой слов, прежде чем её увели.
Поскольку он обедал отдельно от всех, поговорить ему оставалось лишь с Юстоксом, Экхартом, Янриком и Корбинианом. Фердинанд спросил своих последователей, что они думают об утренних выступлениях. Большая часть разговора сводилась к столпам света, когда Юстокс вмешалась:
— К слову о костюмах для танца посвящения…
— Никто не говорил о костюмах.
Юстокс проигнорировал Экхарта.
— Могу я спросить, о чём вы думали сегодня утром, когда сказали госпоже Розмайн, что её наряд «неплох»?
— Не можешь, — резко сказал Фердинанд.
— Все знают, что вы скупы на похвалу, — сказал Корбиниан. — Уверен, госпожа Розмайн знает это лучше всех. Однако вы должны понимать, когда следует позволить Грамматуру танцевать в своё удовольствие. Если женщина с таким усердием старается заслужить благословение Эфлорелум, то и ваши усилия, вложенные в комплимент, должны быть соразмерны. Никому не хочется неделями готовиться к величайшему диттеру, чтобы в итоге столкнуться с бездарным противником, который даже не принёс магических инструментов.
— Она знала, что я чувствую, — возразил Фердинанд.
Янрик вздохнул.
— Возможно, но большинство наблюдавших этого не знало. Они могли воспринять ваши слова как оскорбление в её адрес или решить, что у вас слишком высокие требования.
Фердинанд хотел, как всегда, отмахнуться от мнений зрителей. Он не смог бы прожить большую часть жизни, оставаясь объектом насмешек, если бы позволял себе беспокоиться о том, что думают о нём другие. Однако его положение не позволяло ему этого.
— Я слышал, как вы подолгу говорили о красоте блюд госпожи Розмайн, — сказал Юстокс с поддразнивающей улыбкой. — Неужели вы не могли придумать для неё что-нибудь получше, чем «неплохо»?
Фердинанд нахмурился, сдвинув брови.
Повисла короткая тишина, которую нарушил Корбиниан, больше не сумевший сдержать фырканье. Когда все взгляды устремились на него, он поднял руку и сказал:
— Прошу простить. Я просто никогда не думал, что увижу такое.
— Что? — потребовал Фердинанд.
— Сам Повелитель Зла лишился дара речи, увидев свою наряженную невесту. Наверное, даже у вас есть слабости! — продолжал посмеиваться Корбиниан, то ли не замечая, то ли не заботясь о леденящем взгляде, которым его награждал Фердинанд. — Не бойтесь! Такое случается с лучшими из нас — если нам повезёт, конечно. И я бы не беспокоился о том, что подумали все зрители. Госпожа Розмайн скоро спустится в парадной одежде, верно? Подарите ей ослепительный комплимент, собственноручно написанный Грамматуром, и они напрочь забудут о вашем утреннем промахе. Почему бы нам всем вместе не придумать что-нибудь, пока ждём?
— Я и сам способен придумать такие комплименты, — фыркнул Фердинанд.
Сочинённые им тексты песен заставляли женщин падать в обморок. Импровизированный обет помолвки, сказанный им Детлинде, покорил почти всех присутствовавших женщин. Слова, выгравированные им на камне помолвки Розмайн, довели её до слёз. Если и существовал мужчина, по-настоящему благословлённый Грамматуром, то это был он. Ему не требовалась ничья помощь, чтобы описать красоту Розмайн. К тому же, увидев её в наряде для танца посвящения, он наверняка уже не настолько впечатлился бы выпускным нарядом, чтобы лишиться дара речи.
Но она всегда умела рушить его ожидания.
Наверное, не помешает немного над этим подумать, — решил он. Тем временем ему всё равно было нечем заняться.
Когда пришло время, он отправился в общую комнату, где ожидали остальные присутствующие на выпуске, за исключением тех, кто уже ушёл встречать сопровождающих из других герцогств. К удивлению Фердинанда, первым студентом, спустившимся по лестнице, оказался не шестикурсник, а Николаус, одетый в парадные одежды в стиле Эренфеста.
Мальчик лихорадочно оглядывался, пользуясь своим высоким ростом, чтобы окинуть взглядом толпу. Когда его взгляд остановился на Фердинанде, он на мгновение замер, затем, стиснув челюсти, направился к нему.
— Ауб Александрия, — начал он, но, прежде чем продолжить, сглотнул. — Простите за мою грубость, но вы не видели Катарину?
— Нет, — ответил Фердинанд, изогнув бровь. — Разве она вскоре не станет вашей невестой? Разве не ваш долг сопровождать её?
Розмайн устроила бы Фердинанду настоящий разнос, узнай она, что он всё ещё дразнит её младшего брата, но это было частью наказания мальчика за отказ доложить об инциденте с Адольфиной в подземном архиве, когда он был первокурсником. Наказание закончится лишь тогда, когда он перестанет позволять страху мешать ему общаться с людьми и выполнять свои обязанности.
Похоже, этот день наступит раньше, чем ожидалось: мальчик почесал затылок и сказал:
— Прошу простить, но я не знал, что в мои обязанности входит постоянно следить за тем, где находится Катарина, ведь вы сами регулярно теряете сестру из виду.
Сзади Фердинанда раздалось громкое фырканье. Ему не нужно было оборачиваться, чтобы понять, что Юстокс отчаянно пытается сдержать смех, как не нужно было смотреть, чтобы почувствовать исходящий от Экхарта гнев. Однако сам он не находил ситуацию ни забавной, ни оскорбительной. Напротив, его грудь согрелась от проблеска гордости, затрепетавшей в нём при неожиданном проявлении твёрдости мальчика. Решив проигнорировать сказанное, чтобы не сломить его вновь обретённую храбрость, Фердинанд спросил:
— Почему вы так отчаянно хотите её найти, если она наверняка скоро спустится?
— Ну, дело в том, — начал с сомнением Николаус, опуская взгляд на пол, — я сказал ей, что не смогу сегодня её сопровождать, поскольку у меня не будет времени найти парадные одежды для этого случая. Однако отец, должно быть, каким-то образом узнал о ситуации, потому что, когда мы возвращались на обед, он вручил мне вот эти.
Он указал на синие одеяния, и Фердинанд наконец понял, почему они казались ему знакомыми. Это либо комплект одеяний Карштедта, который подогнали по фигуре, либо новый комплект, сшитый в стиле тех, что носил Карштедт.
— Когда отец Катарины увидел меня в этой одежде, он сказал, что я должен сопровождать её, поскольку теперь у меня есть возможность это сделать, а вчера меня представили ему как её будущего жениха.
Фердинанд никак не мог понять, в чём проблема.
— Думаю, он просто пытается выразить свою поддержку, — продолжил Николаус. — И я не могу ему отказать. Однако Катарина не любит сюрпризы, а я не хочу испортить ей выпуск.
— Как замена сопровождающего — с её отца на суженого — может что-то испортить?
Николаус снова вздохнул и почесал затылок, явно не зная, что сказать.
— Трудно объяснить это тому, кто сам такого не видел, но, думаю, это примерно как если бы вы пришли работать в свой кабинет и обнаружили, что кто-то его разрушил. Наверное, то чувство, которое вы испытали бы, увидев все свои бумаги разбросанными и разорванными, похоже на то, что она испытывает, когда что-то переворачивает вверх дном её привычные планы, особенно в последний момент, как сейчас.
И тут Фердинанд понял, что за человек отец Катарины. Если Николаус успел заметить эту черту за столь короткое время знакомства с ней, то её отец наверняка тоже знал о ней. Вместо того чтобы поставить благополучие дочери на первое место, он счёл более важным продемонстрировать её отношения с членом герцогской семьи. Такое решение было вполне естественным, но всё же вызывало у Фердинанда отвращение.
Ах, Майн и её семья и впрямь меня испортили.
И он не испытывал ни малейшего стыда по этому поводу. Возможно, для него всё-таки оставалась надежда.
— Юстокс, ручку и бумагу, — приказал Фердинанд, и через несколько мгновений оба предмета оказались у него в руках. — Вот, — сказал он, протягивая их Николаусу. — Напиши ей короткую записку, объяснив ситуацию, а я велю кому-нибудь отнести её. Думаю, будет лучше сообщить ей обо всём в уединении, у неё в комнате, а не здесь, перед толпой, верно?
Глаза Николауса слегка расширились, а затем наполнились теплом.
— Ах, да, большое спасибо, Ауб. Если позволите.
Мгновение спустя он уже сидел за столом, торопливо выводя записку. Вскоре он подбежал обратно, дуя на ещё не высохшие чернила.
— Позволь, — предложил Фердинанд, доставая штап. Быстрое заклинание высушило чернила, после чего он сложил письмо и передал его Юстоксу. — Доставь.
Слуга исчез в толпе и через несколько мгновений вернулся.
— Оно уже в пути, господин.
Николаус с облегчением обмяк, но вскоре его плечи снова напряглись, а взгляд не отрывался от лестничной площадки. Он, несомненно, переживал, как Катарина воспримет эту новость, но Фердинанд не видел причин для тревоги. Он лишь мельком взглянул на письмо, но, похоже, увиденного было достаточно, чтобы рассеять тревогу девочки. Николаус представил это как возможность, а не как приказ её отца, написав: «Сегодня я неожиданно получил парадные одежды. Это значит, что сегодня днём я мог бы сопровождать вас вместо вашего отца, если вы этого хотите. Но вы всё ещё можете пойти с отцом, если пожелаете, поскольку наша помолвка пока ещё не стала официальной».
— Николаус, — окликнул Фердинанд, заставив мальчика вздрогнуть. — Что вы собираетесь делать, если она откажется от вашего предложения сопровождать её?
— Оторву один из рукавов, чтобы её отец не смог заставить меня это сделать, — ответил он, пожав плечами. Однако при этом он с сожалением посмотрел на свои одежды. Похоже, он дорожил подарком отца, но чувствами Катарины — всё же больше.
Это напомнило Фердинанду о подарках, которые он получил от собственного отца. Заколка, плащ, поместье… Ни одного из них уже не осталось у него, хотя последним он никогда по-настоящему не дорожил. Боль от потери первых двух была огромной — и тогда, и в последующие годы, — но даже если бы они сейчас были у него, он, скорее всего, засунул бы их в коробку в забытом уголке своей тайной комнаты. Заколка была бесполезна, поскольку он больше никогда не отрастит волосы, сколько бы Розмайн ни умоляла его, а вместо неукрашенного плаща, который у него украла Вероника, он куда охотнее носил бы плащ, окрашенный и вышитый его новой семьёй. Старый олицетворял традицию и долг, требуя от него заслужить право на существование, тогда как новый был наполнен любовью и ничего не требовал от него в ответ. Именно из-за того, что эту любовь ему дарили так свободно, он оказывался в долгу, который никогда не смог бы вернуть.
В любом случае он продолжит попытки и начнёт с того, что сделает Розмайн достойный комплимент.
Пока Фердинанд перебирал в уме фразы, Николаус напрягся.
Катарина вошла в общую комнату; её светло-оранжевые волосы были собраны ещё более сложным образом, чем во время танца меча. Её напряжённый взгляд сразу нашёл Николауса — с его ростом это было нетрудно, ведь он возвышался над большинством присутствующих. Они оба направились навстречу друг другу и встретились посреди комнаты, где коротко поговорили, после чего Николаус повёл её в безлюдный угол для более личной беседы.
Фердинанд был не единственным, кого заинтересовала их беседа. Несколько человек наблюдали за ними, переводя взгляд с этой пары на родителей Катарины, а затем на самого Фердинанда. В любом случае, кто бы в итоге ни стал сопровождать девушку, её отец уже добился своей цели.
Что ж, скорее всего, это её мать, родом из Дункельфегера, дёргала за ниточки. Эти женщины — ещё те хитрецы.
В толпе началось оживление, и Фердинанд снова обратил внимание на лестничную площадку.
Розмайн спустилась по лестнице, словно плывя, и её тёплая улыбка приковала к себе взгляд Фердинанда. Тёмно-синее платье облегало её фигуру до бёдер, а оттуда переходило в многоярусную юбку до щиколоток, поверх которой плавно колыхалась ткань Аренсбаха. Светло-голубая и золотая вышивка украшала её лиф замысловатыми узорами, подчёркивавшими её фигуру. Вырез на груди открывал камень помолвки, словно заявляя, что она принадлежит ему. Подаренная им на выпуск шпилька — светло-голубые цветы шентис, украшенные магическими камнями, постепенно переходившие в белый цвет и окаймлённые золотом, — мерцала в её пучке волос цвета полуночи.
Его ноги сами понесли его вперёд, прежде чем он успел это осознать. Когда он встретил её у подножия лестницы, она подняла на него взгляд из-под длинных ресниц и спросила:
— Что ты думаешь на этот раз?
И снова в присутствии стоявшего перед ним совершенства слова грозили разбежаться. Лишь благодаря тому, что он последовал совету Корбиниана, ему не пришлось окончательно лишиться дара речи.
Слегка смягчив выражение лица, он произнёс несколько слов, которые ему удалось удержать в памяти.
— Ты сияешь всем великолепием Богини Света. В тебе всё ослепительно, моя богиня.
Как же ему хотелось спрятать её в своём плаще.
Розмайн опустила взгляд, её щёки порозовели, а на губах появилась довольная, хоть и смущённая улыбка, а общая комната взорвалась девичьими визгами и тихим гулом одобрения.
Фердинанд протянул руку.
— Пойдём?
Кивнув, она согласилась на его сопровождение и позволила ему вывести её из общежития. Когда они вошли в зал, уже заполнявшийся людьми, направлявшимися туда же, Розмайн хихикнула.
— Что такое? — спросил Фердинанд.
— О, ничего, — настаивала она. — Я просто подумала. В следующий раз, когда ты будешь сопровождать меня из общежития, мы направимся на нашу церемонию звездного сплетения.
По спине Фердинанда пробежала дрожь. Менее чем через сезон они будут связаны в мире людей. Больше никаких тайных встреч, ночей в одиночестве и чувства вины за чувства, которые он каждое утро топил в чае.
Весна ещё никогда не казалась такой далёкой.
Когда они прибыли, мужчина в белом плаще направил их в коридор, где должны были ждать выпускники. Пока несколько человек неторопливо плелись в хвосте, у входа в аудиторию стояли лишь четверо — Вильфрид, Ханнелора, Ортвин и незнакомая Фердинанду девушка.
После обмена приветствиями Вильфрид окликнул:
— Дядя! Рад снова вас видеть. На турнире герцогств нам не удалось толком поговорить.
— Сейчас у нас тоже нет времени.
— Это правда, — засмеялся он. — Что ж, всё равно я благодарен. Мы ещё долго не сможем встретиться.
Ханнелора наклонила голову, и свисавшие с её шпильки белые цветы качнулись вместе с ней.
— Но разве вы не увидитесь с ним на конференции герцогов? Вы оба будете участвовать в церемонии звездного сплетения.
— Ах да, точно! — Вильфрид кивнул, но затем вздохнул и скрестил руки на груди. — Мне всё же жаль Брюнхильду. Может, нам стоит отложить церемонию ещё на год.
— И почему же, дорогой брат? — Розмайн многозначительно посмотрела на него, но он, похоже, этого не заметил.
— Подумай сама. Когда придёт время, Штеррат лично свяжет наши с Ханнелорой звёзды, а на предстоящей церемонии с вами двумя наверняка случится что-нибудь безумное.
— С нами двумя? — потребовал Фердинанд, и в его улыбке сверкнуло раздражение.
И снова он ничего не заметил.
— Разве Брюнхильда не почувствует, что её церемонию звездного сплетения затмили?
— Не понимаю почему ты так думаешь, — проворчала Розмайн, — ведь на церемонии звездного сплетения не возникнет никаких проблем. Не забывай, что наши с Фердинандом нити уже связаны. С точки зрения Богов контракт — всего лишь формальность.
— Твоя уверенность ещё сильнее убеждает меня в том, что что-нибудь случится…
Фердинанд тоже начал беспокоиться. С каждым новым утверждением Розмайн у него всё сильнее ухало в желудке. Хуже всего было то, что он понятия не имел, к чему готовиться. Как и сказала Розмайн, их нити уже были связаны, так что Богам не было причин вмешиваться. Не ожидал он проблем и от людей: Александрия стояла на третьем месте, а история любви Фердинанда и Розмайн была настолько раздута, что любое вмешательство в их отношения считалось равносильным тому, чтобы немедленно напроситься на восхождение по высокой лестнице.
Он подавил вздох, отгоняя беспокойство. Ничего нового. Когда дело касалось Розмайн, он никогда не знал, к чему готовиться. Невозможно было предсказать, в какую передрягу она угодит, но можно было не сомневаться, что она обязательно в неё попадёт.
Однако церемония выпуска вселила в него надежду, что церемония звездного сплетения завершится без происшествий. Несмотря на участие Розмайн, Вильфрида и Ханнелоры, ничего примечательного не произошло. Даже большое благословение исходило не от Розмайн, а от самого Зента, хотя ему пришлось использовать магические камни, чтобы оно покрыло всех выпускников.
Когда тем днём они вернулись в своё герцогство, напряжение, сжимавшее сердце Фердинанда с тех пор, как он впервые вернулся в прошлое, наконец рассеялось. Розмайн наконец окончила академию и достигла совершеннолетия в дворянском обществе. Несмотря на все случаи, когда она могла умереть, и тот единственный раз, когда она действительно умерла, она благополучно достигла своей осени и вернулась домой целой и невредимой. Боги были умиротворены, настоящий Зент взошёл на престол, Мудрость вернулась, старые порядки восстановлены, храм очищен, враги устранены, статус Розмайн как аватара Местионоры подтверждён, а их положение в рейтинге закреплено. Фердинанд наконец мог сложить с себя бремя исправления прошлых ошибок. Розмайн была жива. Она была в безопасности. Он победил.
Наконец он мог перестать беспокоиться о прошлом и устремить взгляд в ослепительное будущее.